Андропов смотрел на мою суету доброжелательно. Сам он прошел, сел на один из простых стульев, что изображали посадочные места для посетителей, и лишь затем произнес:

— Здравствуй, Виктор. Оказался по делам в вашем крыле, решил сам зайти, а не вызывать тебя к себе.

Он сделал паузу, словно специально предназначенную для вопроса. Хотя почему «словно»?

— Что-то случилось?

— Завтра. Завтра случится, — он улыбнулся. — Завтра заседание Политбюро, на нем будут рассматриваться, в том числе, и твои рапорты. Или… уже наши рапорты, поскольку я их подавал от своего имени, а ты указан, как исполнитель. Думаю, Филипп Денисович тебя предупредил. Но… тебя же раньше не вызывали на заседания Политбюро?

— Нет, такого точно не было, — сказал я и добавил с легкой улыбкой: — Я бы помнил.

Он тоже улыбнулся и кивнул каким-то своим мыслям.

— Да, разумеется. Тогда тебе будет полезно узнать порядок работы Политбюро. Он давний, его не меняли много лет, хотя отдельные голоса раздаются — мол, надо бы пересмотреть, не дело, когда целый министр сидит часами ради минутного доклада. Но так было заведено, этот распорядок работает, и завтра тебе предстоит ему следовать. Заседание начинается в четыре часа дня. За полчаса до этого срока вы с Филиппом Денисовичем прибудете в Кремль и поднимитесь в Свердловский зал. Он знает, куда идти, ему доводилось там бывать. Советую незадолго немного перекусить — чаще всего там посетителей не кормят, просто не видят необходимости, а заседания могут затянуться. Много не ешьте и не пейте, в туалет выходить тоже нельзя, вы должны быть готовы зайти в тот же момент, когда об этом скажет помощник товарища Брежнева. Вам всё понятно?

Что-то подобное показывали в виденных мною фильмах из будущего — конечно, с определенной долей условности; описывался этот порядок проведения заседаний Политбюро и в мемуарах, причем часто очень дотошно. Про изменение подхода к вызову посетителей — вернее, экспертов или разработчиков предложений, вынесенных на обсуждение — кто-то действительно писал, но, кажется, эта идея так и не была реализована до самого конца существования КПСС и её руководящих органов. Правда, я помнил из тех мемуаров одну деталь, о которой Андропов, разумеется, не стал говорить. Дело в том, что чаще всего Политбюро заседало по месту работы большинства своих членов, то есть в здании ЦК на Старой площади, но иногда они проводили свои сборища в Кремле, подальше от любопытных глаз и ушей. Насколько я понимал — и насколько это стало очевидно мне сейчас, — Политбюро выбирало Кремль для обсуждения щекотливых вопросов. А мои вопросы были очень щекотливыми.

— Да, всё понятно, Юрий Владимирович, — сказал я. — Если вызовут, как нужно себя вести?

Он глянул на меня с легкой нотой уважения. Видимо, такой вопрос ему ещё никто не задавал. Возможно, в свое время он и сам не додумался спросить такое.

Мне же эта тема была очевидна. В любом коллективном руководящем органе невольно складывались свои неписаные правила и законы, и пусть за их нарушение никто строго не карал, но своевольный посетитель получал воздаяние по делам своим. Узнавшие тайный ритуал получали требуемое; остальных заворачивали — иногда взашей, иногда — со всем почтением. Однажды мне попались воспоминания одного директора какого-то завода, который чем-то провинился перед народом и партией и был вызван на областное бюро для показательной порки. Но был у того директора приятель, который знал, как всё устроено, и тот посоветовал — поначалу немного попятиться и признать некоторые ошибки, но мелкие. А потом стоять как скала, никаких серьезных просчетов не признавать. При этом вести себя, как обычно, то есть не клясться прилюдно в любви к коммунизму и отдельным представителям соответствующей партии — иначе сотрут в порошок и будут в своем праве. Директор всем советам последовал, и вызов на бюро для него обошелся малой кровью — вынесли устное предупреждение и отправили дальше выполнять и перевыполнять утвержденные планы.

— Докладывай сухо, без эмоций, — сказал Андропов. — Очень коротко, буквально несколько фраз на любой, самый заковыристый вопрос. Не стоит говорить долго — остановят и отправят обратно в приемную, а решение вынесут уже без тебя.

— Разве оно ещё не принято? — я так удивился, что этот вопрос вырвался сам собой.

Андропов чуть улыбнулся и покачал головой.

— Разумеется, нет, — ответил он. — Вернее, у каждого члена Политбюро, думаю, есть мнение по этому вопросу, но эти мнения слишком разные, чтобы можно найти консенсус ещё до заседания. Поймите, Виктор, на заседание Политбюро выносятся те вопросы, которые требуют коллективного обсуждения, остальные решаются в рабочем порядке. Могу сказать, что вопрос об иноагентах поднимался четырежды, многие видят его полезность, но кто-то считает, что он избыточен — и у всех есть доводы «за» и «против». Ваше предложение о реабилитации Сталина ещё не обсуждали, но я точно знаю, что некоторые члены Политбюро пытались согласовать свои позиции и сблизить их. На меня тоже выходили, но я пока кандидат в члены, у меня лишь совещательный голос, поэтому было только прощупывание настроения. Честно говоря, все осторожничают… это очень, очень деликатный вопрос.

Я помнил, как сам Андропов отреагировал на моё предложение, которое вовсе не было реабилитацией Сталина — но наверху, видимо, воспринималось именно так. И я понимал, в какой ситуации находятся члены Политбюро, которым какой-то майор КГБ предлагает снова развернуть всю идеологию огромной страны. В пятьдесят шестом — и в шестьдесят первом, когда по всему СССР сносили памятники Сталину — всё прошло по краю, даже пришлось давить в зародыше недовольства грузин, а отношения с китайцами и сейчас, спустя много лет, остаются отвратительными, чем активно пользуются американцы. Но отменять хрущевские деяния никто не хочет — власть почему-то убедила себя, что это означает признать собственную глупость, а кому хочется выставлять себя дураком на весь мир. Это нежелание исправлять ошибки прошлого застит им глаза, заставляет продолжать вести ту же политику и не замечать, как тот же Солженицын — и стоящие в тени за его спиной англичане и американцы — буквально требует сделать следующий шаг, то есть начать платить и каяться.

Наверное, меня должно было утешать, что с «платить и каяться» ничего толком не получилось и через полвека, несмотря на все старания того же Солженицына, «Мемориала» и выживших в застенках кровавой гебни диссидентов. Но в свободной России активно действовал «Музей ГУЛАГа», проводились акции вроде «Последнего адреса» и прочей ерунды, которые поддерживали зловещий образ окутанной колючей проволокой и освещенной прожекторами со сторожевых вышек Страны Советов. Этот образ активно внедрялся в западных фильмах, в комиксах и в газетных статьях. Скорее всего, западный обыватель был уверен, что русские всегда ходили строем, под охраной с медведями, и все поголовно работали в урановых шахтах. Ну и постоянное упоминание Сталина, как главной составляющей части русской истории — это тоже работало на мрачную картину, встававшую перед глазами гражданина любого западного государства. Да что говорить — были и свои такие же, уверенные в том, что кроме Сталина ничего в России никогда не было; правда, в двадцать втором они, насколько я знал, дружно оказались гражданами вовсе не России, но это, как говорится, совсем другая история.