— Забавный афоризм, Виктор, ты меня второй раз сегодня удивляешь, — Питовранов чуть покачал головой. — Но нет, ты неверно понял мою цель. Сильные люди мне нужны не для того, чтобы они что-то там где-то создавали. Они нужны, чтобы мне было с кем работать.

Я ещё разок аккуратно отпил чай и поставил стакан на стол, нарочно промахнувшись мимо ажурной салфетки. Питовранов чуть поморщился, заметив такое надругательство над ценным предметом мебели, но ничего не сказал. Я тоже молчал. Я просто не знал, что говорить.

Конечно, сложно было ожидать, что все сотрудники органов государственной безопасности на протяжении всей её истории будут бессребрениками, которым только и удовольствия, что ловить врагов народа и обеспечивать покой добропорядочных граждан. Я и сам таким не был — ни в прошлой жизни, ни в этой. Если бы, к примеру, меня перестала устраивать зарплата, я бы, скорее всего, начал бы искать иное приложение своих сил и талантов. Если бы служба начала отнимать слишком много времени, я бы тоже долго не раздумывал — невозможно работать от зари до зари, а потом выходить ещё и в ночную смену и не сойти через какое-то время с ума. Но в целом я свои обязанности знал, понимал, что нужно делать, и был готов это делать.

Но были в наших Конторах и те, кто шел сюда ради другого. Я помнил несколько случаев натуральных чисток — без расстрелов, конечно, какие расстрелы при техническом президенте. Но если какой-нибудь сотрудник регулярно путал свою шерсть с государственной, то коллеги ему указывали на это самым строгим образом. Совсем от паршивых овец избавиться, правда, было невозможно — такое чувство, что они постоянно где-то самозарождались и размножались делением, — но какой-то контроль их численности существовал всегда. В том числе и сейчас, в 1972 году.

Но Питовранов был из другой когорты сотрудников. Вряд ли он попал в Комитет, который тогда назывался совсем иначе, по собственной воле — скорее, это был какой-то очередной призыв, партийный или комсомольский, в тридцатые так частенько пополняли кадры правоохранительных органов. Разумеется, про отбор тех, кто склонен именно к такому виду деятельности, речи не шло — это как с обучением плаванию методом бросания на глубину, кто выплыл — тот молодец. Питовранов, раз уж он выплыл и занимал немалые посты в системе, явно был молодцом. Но вот его методы… похоже, безопасность государства интересовала его в последнюю очередь.

— Евгений Петрович, простите, но я так и не понял, зачем вам был нужен этот многолетний конкурс «Алло мы ищем таланты», — признался я, честно глядя ему в глаза.

Он тоже не отводил взгляда, но некоторое время молчал, словно ожидал, что меня осенит, и ничего объяснять не потребуется.

— Это, наверное, действительно не так очевидно, как кажется мне, — наконец сказал он. — Я пришел в НКВД в 1938-м… ты знаешь, что было в том году?

— Да, — кивнул я.

И тут же мысленно стукнул себя по затылку — всё же знание это не было общим для начала семидесятых, это в моем будущем были исследования, в которых хронология репрессий восстанавливалась чуть ли не по дням и минутам. Впрочем, я всегда мог сослаться на свои беседы с Молотовым и Маленковым — а там пусть этот Питовранов проверяет, о чем на самом деле я с ними разговаривал.

— Хорошо, — Питовранов не стал углубляться. — События тогда развивались быстро, соображать надо было ещё быстрее, но я справился. У меня был хороший учитель, Примильский Моисей Абрамович, начальник того отдела, в который меня назначили заместителем. Моё назначение было понятно нам обоим, мне это объяснили сразу, а он и так был мудрым. Поэтому те полгода, что мы проработали с ним вместе, он учил меня настоящим образом, и когда весной тридцать девятого его забрали, работа отдела не остановилась ни на минуту. Благодаря Моисею Абрамовичу я и понял, как именно надо строить свою жизнь в нашем деле.

«Забрали». Питовранов сказал это слово безо всякого выражения, никак его не выделил, но оно означало арест и, скорее всего, последующий расстрел. Ну а «понятно нам обоим» — значит, и Питовранов, и неведомый мне Примильский знали, что произойдет. Возможно, они не знали, когда именно, сколько времени им отведено для совместной службы. Но в том, что исход будет тем самым, с арестом и расстрелом, не сомневались. И не делали ничего. Вернее, делали — один передавал свой опыт работы, а другой этот опыт активно впитывал. А потом один отправился под арест, а другой занял его место, словно так и должно быть.

Мне почему-то стало жутко.

— Насколько я понимаю, Моисею Абрамовичу его знания не пригодились, — осторожно заметил я.

Питовранов рассмеялся.

— Ты подумал, что он мне рассказал какие-то тайные секреты? — спросил он с улыбкой. — Не было у него никаких секретов. Обычный человек. Родился ещё в прошлом веке в черте оседлости, потом стандартная биография — «Бунд», Гражданская, ВЧК. Он даже в коммунистическую партию вступил только в двадцать седьмом, когда не вступить было нельзя, учитывая десятилетие революции и работу в ОГПУ. Он и дослужился только до старшего лейтенанта госбезопасности… это майор по нынешнему. Меня сразу взяли с этим званием. Но сметка у него была, этого не отнять, многое видел, многое замечал, многое помнил. Вот это он мне всё и рассказывал. А я уже сделал свои выводы. Знаешь, почему меня выпустили в пятьдесят втором? Год продержали во внутренней тюрьме, допрашивали, требовали признаться, а потом всё равно выпустили? [1]

— Вы ни в чем не признались? — предположил я.

Биография Питовранова всё ещё оставалась для меня загадкой, но тот анекдот Семичастного, кажется, слишком въелся в мою память.

— Не поэтому, — он снова улыбнулся и покачал головой. — Признание, по сути, не нужно… сомневаюсь, что Лаврентий признался в работе на английскую разведку. Уж тебе ли это не знать? Ты же не ждал признания от мелкого Якира? Вот и со мной так было. Была бы нужда — поставили бы к стенке рядом с Абакумовым. Но я создал обстоятельства, в которых я живой гораздо более ценен, чем мертвый. И потом, когда эта угроза миновала, я не переставал работать над этими обстоятельствами. И когда Семичастный рекомендовал, — он изобразил кавычки, — мне уйти на пенсию — в пятьдесят лет! — нашлись те, для кого мой опыт был важен.

Он не стал продолжать мысль, но и так было понятно, что он и после отставки продолжал работать над созданием «обстоятельств», которые давали бы ему некую гарантию от любых неожиданностей. Правда, я не понимал, как я могу быть частью этих обстоятельств.

— Евгений Петрович, что вам от меня нужно?

Мне надоело это хождение вокруг да около, экскурсы в историю были любопытны, но я не видел, куда можно применить полученные знания в реалиях этого времени. К тому же мне было нужно на службу, я, конечно, предупредил Бобкова, что задержусь по делам, но меру тоже надо знать. В общем, мне пришлось спрашивать прямо и ждать такого же прямого ответа. Но Питовранов явно был более скользким типом, чем я думал. Он снова ответил вопросом, который к теме беседы вроде бы не относился.

— Виктор, а чего ты ждешь от заседания Политбюро, которое пройдет завтра?