Чай действительно был вкусным, пряники и сушки — свежими, и я начал надеяться, что этот визит закончится не слишком плохо.

— Нет, в этом нет ничего странного, обычно я старался запоминать тех, кем руковожу, — Питовранов вяло улыбнулся. — Но у меня есть оправдание — это было не самое простое время в моей жизни, а само назначение — ссылкой, в которую меня отправили, чтобы не мешался под ногами.

Оправдание, честно говоря, было так себе, но я его принял. Я хорошо знал, что такое «не самые простые времена».

— Времена не выбирают, Евгений Петрович, — я позволил себе ещё одну улыбку.

— Хорошее выражение, — он одобрительно кивнул. — Откуда оно?

— Не знаю, — я сделал честные глаза. — Просто слышал стих в одной компании, но даже целиком текст не запомнил, только первую строфу.

— Прочитай, если не сложно, — попросил генерал.

Я не стал ломаться.

— Времена не выбирают, в них живут и умирают. Большей пошлости на свете нет, чем клянчить и пенять. Будто можно те на эти, как на рынке, поменять.

Выражение про времена часто использовалось в моем будущем — в самых разных контекстах. Правда, я подозревал, что многие были даже не в курсе, кто автор этого стихотворения, а дальше первых двух строчек вообще мало кто продирался. Я же знал произведение малоизвестного поэта Александра Кушнера наизусть, но целиком вбрасывать его не хотел — кажется, в той ветке истории, которую я знал, он опубликует его лишь к концу семидесятых. Пусть так и остается, мне не хотелось воровать эти стихи и тем более присваивать их себе — всё же это не песни про траву у дома или про то, как трудно жить без пистолета.

— Хорошие стихи, а кто автор?

— Тоже не знаю, пытался выяснить, но не преуспел. Но точно не один из наших подопечных, у них всё не настолько точное.

— Это да… — задумчиво согласился Питовранов. — Но время действительно было непростым.

— А когда было иначе? — спросил я. — В начале этого года меня отправили в командировку в Сумы, это на Украине. Управление КГБ по Сумской области возглавлял полковник Чепак. Он рассказывал, что его туда назначили в пятьдесят четвертом, предложив нехитрую альтернативу — уголовное дело и последующая тюрьма или же работа там, куда пошлют. Он провел в Сумах шестнадцать лет, в одном и том же звании, без возможности ухода со службы и без надежды на повышение. Насколько я понимаю, у вас альтернативы в виде уголовного дела не было, и вы просто согласились работать в школе, чтобы не уходить из Комитета?

Питовранов несколько минут молчал, а потом тихо сказал:

— Я помню Трофима Павловича, но по работе после войны. В какой-то момент потерял его из виду, а потом так и не стал узнавать, что с ним. Жив, значит, этот диверсант?

Я мысленно ухмыльнулся — повадки Чепака, видимо, были заметны не только мне.

— Жив, в этом году получил генеральские погоны, его перевели в центральное управление по Украинской ССР… кажется, во второй главк, но не уверен.

Похоже, Питовранов был не в курсе, что с Чепаком после Сум я общался ещё два раза. И, наверное, даже не был в курсе, что в последний раз в этой беседе участвовал и Семичастный. Я мысленно облегченно вздохнул и пожелал, чтобы так оставалось и дальше.

— Рад за него, — голос Питовранова прозвучал так, словно на самом деле судьба Чепака ему была совершенно безразлична. — А ты, Виктор, как видишь свою дальнейшую работу в Комитете?

Вопрос был не то что неожиданным, просто я не думал, что Питовранов так быстро перейдет к сути того, зачем ему вообще потребовалась эта встреча. Впрочем, и терять мне было особенно нечего, поэтому я прямо спросил:

— Евгений Петрович, для чего вам понадобилось испытывать меня?

Слово «испытывать» проявилось как-то само — и я понял, что всё, что со мной происходило, действительно было эдаким испытанием. Питовранов со своими приятелями устроили мне своеобразную полосу препятствий, а сами стояли рядом с секундомерами и, возможно, делали ставки, как быстро я дойду до финиша. Наверное, их даже удовлетворила моя скорость и реакция — иначе я уже давно написал бы рапорт на увольнение, а не получил бы вызов в этот кабинет в здании бывшей биржи на Ильинке.

Питовранов не стал отпираться — вопреки той байке, которую рассказывал Семичастный.

— Чтобы посмотреть на твои способности, — спокойно ответил он. — Сотрудники с нужными качествами лучше всего проявляются в стрессовых ситуациях.

— И я, значит, подхожу?

— Да.

— Для чего подхожу?

— А вот об этом я и хотел с тобой поговорить, — он зловеще улыбнулся. — Так как ты видишь свою дальнейшую работу в Комитете?

Я пожал плечами.

— Пока в подробностях я её вижу только до Нового года… может, чуть дальше. Передам дела по группе, подготовлю отчеты, доложусь Филиппу Денисовичу. А потом, думаю, он что-нибудь придумает.

Питовранов ухмыльнулся.

— Да, Филипп придумает, он всегда был слишком добр ко всем, даже мне помог сюда устроиться, — сказал он. — И тебя куда-нибудь устроит, я же правильно понял, что ты не собираешься переходить в тот отдел, который создали под Семена?

Он говорил так, словно никакого касательства к созданию этого отдела не имел. Но его выдавало то, что он — скорее всего, по привычке — называл бывших подчиненных по именам. Это означало, что Питовранов был условно бывшим генералом, что он имел какое-то влияние на Андропова, который единственный и мог принимать такие решения. Ну а я в этих комитетских играх был некой пешкой, которой может посчастливиться дойти до последней линии, а может и не повезти. Пока что я стоял в шаге от превращения в ферзя — и в таком же шаге от бесславной гибели.

«Сегодня мы играем в шахматы», мрачно подумал я.

— Нет, не собираюсь, — ответил я. — Туда пойдут опытные сотрудники, задачи отдела будут определять во Втором Главном управлении, и я просто не вижу своего места в этой структуре. Меня поставили руководить этой группой, когда она работала в московском управлении… я и так шагнул за пределы своей компетенции, когда её перевели в центральный аппарат. Но, надеюсь, я справился с поставленными задачами. Даже несмотря на ваше противодействие. Вы же понимали, Евгений Петрович, что своими проверками мешали нам работать и помогали диссидентам?

Он рассмеялся — но как-то без души.

— Как ты там сказал — времена не выбирают? — ответил он. — Нам тоже не довелось выбирать, в какие времена жить и работать. Но мы справились, и если нам на смену придут те, кто готов работать только в тепличных условиях, ничего хорошего из этого не получится.

Мне почему-то стало весело.

— Знаете, есть такой афоризм про трудные времени. Трудные времена рождают сильных людей, сильные люди создают хорошие времена, хорошие времена рождают слабых людей, а слабые люди создают тяжелые времена. Я правильно понимаю, что вы задались целью наладить непрерывную поставку сильных людей, которые будут также непрерывно создавать хорошие времена?