Я мысленно вздохнул. Видимо, надо было в моем рапорте рассматривать этот вопрос очень подробно, с примерами, но тогда я не понимал — то, что очевидно для меня, вовсе не так очевидно для людей из 1972 года. Особенно для тех людей, которые не в курсе особенностей законодательства США и существования так называемых «агентов влияния».

— Михаил Андреевич, всё очень просто. Например, человек поддерживает политику другой страны, считает, что та страна права, а его родина ошибается. Ему за это никто не платит, он не является внедренным шпионом. Он просто заблуждается, а такой статьи в нашем Уголовном кодексе нет. На первый раз, возможно, хватит обычной беседы — умный поймет, как поступать не следует. Но если он продолжает заблуждаться, в Америке он получает статус «иностранного агента» и ограничение некоторых действий. Нечто подобное я и предлагаю внедрить у нас. Многие диссиденты не совершили ничего противоправного, но при этом их деятельность лежит в русле интересов других государств.

Повисло молчание, но Брежнев, судя по всему, был опытным председателем заседаний Политбюро.

— Михаил Андреевич, товарищ Орехов ответил на ваш вопрос?

Тот заметно поморщился.

— Ответил, — всё-таки выдал он. — Но я всё равно считаю, что эта норма излишняя. Товарищ Орехов, как вы предлагает ограничивать ваших «иностранных агентов» и в каких действиях?

Это было в рапорте, но я посчитал, что ссылаться на свои труды сейчас лучше не стоит.

— Самое простое — заставить их отчитываться о расходах.

Присутствующие пару мгновения обдумывали мою реплику, а потом как-то враз загомонили. Было ощущение, что они мой рапорт даже не читали, а всего лишь слышали пересказ от своих помощников, которые скрыли все острые углы.

— Это же дополнительная нагрузка на наши правоохранительные органы! -сказал тот товарищ в очках, который хотел поругаться с Шелепиным и которого Брежнев назвал Геннадием Ивановичем.

«Воронов», всплыла в голове фамилия председателя Совета министров РСФСР.

Я посчитал его реплику вопросом к себе.

— Вовсе нет, дополнительная нагрузка не такая и большая, — сказал я. — Тех, кого можно подвести под звание иноагента, по всей стране вряд ли больше тысячи человек. По ним наши органы — и Комитет, и милиция — работают в любом случае. А так они сами будут поставлять нам материал на себя.

Я заметил, что Андропов, который сидел прямо напротив нас с Бобковым, одобрительно кивнул.

— Товарищ Орехов, уточните, что значит — сами будут поставлять материал на себя, — Брежнев успел опередить Суслова, который как раз начал набирать воздух для длинной реплики.

— Всё просто, товарищ Брежнев. Если обязать таких людей отчитываться о расходах, то есть несколько способов привлечь их к ответственности. Например, если их расходы будут превышать доходы, тогда им придется ответить на возникшие вопросы. Но не только. Они могут не подавать декларацию — в знак протеста или ещё по какой причине. Если причина неуважительная, то это тоже повод побеседовать с фигурантом. Ну и третье. Если органы доподлинно узнают, что у него есть дополнительные доходы, о которых он никому не говорил, и он их тратил. В этом случае — однозначно задержание и суд.

— А как органы узнают? — с любопытство спросил человек восточного вида.

«Кунаев».

— Так по ним работа будет продолжаться, товарищ Кунаев, — ответил я. — Значит, рано или поздно — узнают. Но когда у иноагента и потенциального предателя есть три возможности ошибиться, то вырастут шансы на то, что это произойдет раньше.

Снова тишина — кажется, члены Политбюро и примкнувшие к ним прикидывали открывающиеся перспективы. Или примеряли эту норму на себя. Но Андропов не выглядел злым или раздраженным — меня почему-то это примиряло с происходящим.

— Товарищи, есть ещё вопросы к товарищу Орехову? — снова Брежнев, причем очень строгим тоном.

Ну да, они тут уже три часа загорают, всем уже домой хочется, а тут вопросы какому-то майору Орехову.

Но больше вопросов не возникло. Даже Суслов чуть развернулся на своем стуле в сторону от меня. Наверное, понимал, что я немного влез в его епархию, и злился, что не смог меня поймать на противоречиях.

— Хорошо, тогда следующий вопрос, авторы записки — те же, — продолжил Брежнев. — Все ознакомились? Товарищ Андропов, у вас есть, что добавить или перейдем сразу к вопросам?

— Нет, давайте к вопросам, — сказал тот.

— Хорошо. Товарищи? — Брежнев обвел взглядом соратников.

Суслов снова развернулся ко мне, но не до конца — он смотрел мимо, на дверь, ведущую куда-то дальше по анфиладе комнат Сенатского дворца.

— Товарищ Орехов, — он произнес мою фамилию так, словно выплюнул нечто очень неприятное. — Кто вас надоумил требовать реабилитации Сталина?

Вопрос, конечно, был из серии «вы перестали пить шампанское по утрам». Судя по лицам остальных присутствующих, они были согласны с такой трактовкой моего рапорта — разве что Андропов выглядел немного расстроенным и Брежнев всего лишь спокойно смотрел на меня, ожидая ответа. Ещё Шелепин как-то равнодушно смотрел в сторону, кажется, на Бобкова.

«Коротко, буквально несколько фраз».

Я вспомнил наш разговор с Андропов на кухне моей квартиры. Это было, по ощущениям, тысячу лет назад, но свои слова, произнесенные тогда, я помнил очень хорошо.

— Товарищ Суслов, вы можете называть это реабилитацией, — твердо сказал я. — Но история — вещь непрерывная. Невозможно убрать из неё какие-то эпизоды и считать, что всё хорошо. Если мы сами не дадим оценку событиям нашей истории, найдутся те, кто сделает это за нас. Уже находятся. Ими как раз и занимается Пятое управление КГБ СССР.

Я замолчал. Члены Политбюро и остальные тоже молчали. Но долго это молчание не продлилось — видимо, здесь умели ценить время, а паузы лишь затягивали заседания, которые и без того часто съедали всё рабочее время этих людей.

— Партия осудила культ личности, — чуть сварливо напомнил Воронов.

Именно так возражал мне Андропов.

— Осудила, товарищ Воронов, — согласился я. — Но ничего не предложила взамен. И этим сейчас пользуются наши противники. Они говорят: я тоже против Сталина, а потому вы не должны вводить войска в Чехословакию. Они говорят: я тоже против Сталина, а потому вот моё интервью западным газетам о том, как в СССР нарушаются права человека. Они говорят: я тоже против Сталина, и поэтому выйду на Красную площадь с плакатом, что все коммунисты — кровожадные палачи. Этим пользуются диссиденты, пользуются американцы. Нужно выбить у них эту почву из-под ног. Самим разобраться, что было хорошего, а что было плохого. Но ничего вычеркивать из истории нельзя. Оставить эту эпоху историкам, пусть изучают, книги пишут. Но чтобы в тех же книгах было указано, что одновременно, например, с репрессиями, были и другие вещи, которые плохими никто не назовет. Нужен честный разговор с людьми…