— Товарищ Орехов, достаточно, — перебил меня Брежнев. — Товарищи, ещё вопросы есть? Или мы можем продолжить повестку?

— Да всё понятно, — пробасил смутно знакомый мне человек, фамилию которого я сразу вспомнить не смог. — Отпускай ребят, чего держать зря.

Вдоль стола пробежал согласный гул. Мне показалось, что Суслов хотел что-то сказать, но в итоге не стал оспаривать мнение большинства. Ещё я заметил, что в этом гуле не было голосов тех, кто сидел на стульях вдоль окон — видимо, кандидатов и приглашенных вопрос Брежнева не касался.

— Я понял, товарищи, — Брежнев кивнул и посмотрел на нас с Бобковым. — Вы свободны, можете уезжать. Скажите помощнику, он позаботится о машине.

Мы не стали ничего говорить. «Спасибо» и «до свидания» выглядели бы донельзя глупо, а другие слова к такой ситуации просто не подходили. Поэтому мы просто вышли.

С помощником разговаривал Бобков, а я находился в какой-то прострации, из которой не вышел даже после того, как генерал чуть ли не насильно завел меня в свой кабинет. Чай делал тоже он, хотя видят боги — я не отказался бы и от чего покрепче. Но день ещё явно не закончился.

— Ты очень неплохо держался, — наконец сказал Бобков.

В Кремле и в машине он молчал, ни словом не выразив своего отношения к происходящему. Но, наверное, так было правильно — ни к чему наши разговоры вести при лишних ушах. Они даже здесь, в кабинете начальника Пятого управления, могли быть, а уж там…

— Они изначально были настроены против моих предложений, — ответил я. — Если бы этот допрос продолжался чуть дольше, я бы, наверное, сорвался и всё испортил.

Бобков усмехнулся.

— И хорошо, что не сорвался, — сказал он. — Срывы вообще не к лицу сотруднику Комитета, а в таких случаях — особенно.

Мы помолчали.

— Филипп Денисович, скажите, а зачем вас пригласили? — спросил я. — Вы же просто молча простояли всё это время, вопросов вам не задавали, да и вряд ли стали бы задавать. Я не понимаю.

Он грустно улыбнулся.

— Традиция, — сказал он. — А любая традиция — это ритуалы. Так они показывали мне, что это я недосмотрел, допустил появление подобных вопросов в повестке дня.

— Последствия могут быть? — поинтересовался я.

— Когда-то были бы обязательно, — он чуть качнул плечами. — Сейчас… Сейчас нет, не будет ничего. Думаю, забудут уже через полчаса, что такое было.

— Но про меня не забудут?

Бобков снова усмехнулся.

— Не забудут, даже не надейся, — ответил он.

Но развивать эту мысль не стал, а я не стал ничего уточнять. И так всё было понятно.

На самом деле мне жутко хотелось домой, к жене и дочери. Я даже был готов немного побренчать на гитаре, чтобы вернуть покой в свои мысли. Но я знал, что мы с Бобковым сегодня привязаны к этому кабинету и не сможем никуда уйти, пока из Кремля не вернется Андропов. А когда он вернется — бабушка надвое сказала. Но судя по всему, наш вопрос был последним, так что вряд ли он задержится там надолго. Если, конечно, члены Политбюро не передерутся между собой и с кандидатами в члены из-за проблемы реабилитации Сталина.

Поэтому мы просто сидели, ни о чем не говоря и ничем не занимаясь. Бобков даже разрешил мне курить, но я всё же сбегал подымить к себе — благо недалеко.

Шаги в коридоре мы услышали уже около девяти вечера, а потом в кабине появился Андропов.

Председатель КГБ был мрачен. Он сухо кивнул нам с Бобковым, жестом отправил обратно на стулья, а потом и сам присел — снова без чинов, где-то сбоку, поближе к чайнику. И сам налил себе стакан чаю, отпил и лишь тогда сказал:

— Как вы понимаете, оба вопроса принято отложить. Официально — до Пленума в апреле, чтобы ещё раз проработать и решить, стоит ли их вообще поднимать ещё раз. Неофициально… неофициально могу сказать — приняты они не будут ни в каком виде. Со Сталиным, думаю, вы оба и сами понимаете — резко против такого подхода выступил Михаил Андреевич, Воронов тоже, да и другие… Иностранные агенты… они, думаю, пошли в общем списке.

То, что Суслов будет возражать против моей версии реабилитации Сталина, большой неожиданностью для меня не стало. Да, когда-то он предлагал нечто подобное, но тогда Политбюро выбрало другой путь, и вся страна шла этим путем уже пятнадцать лет. Под этот путь были выстроены все процессы — начиная от методичек для лекторов общества «Знание» до инструкций чиновников из Госкино. Изменение сейчас идеологической доктрины означает уйму работы — нужно поменять все установки, донести новую политику партии до каждого члена КПСС, объяснять, уговаривать, убеждать. И всё это будет обязанностью именно Суслова и его подчиненных на всех уровнях государственного и партийного управления.

Проблема была в том, что идеологический сектор в СССР эту задачу мог и не потянуть, идеологи привыкли ничего не делать, а просто сыпать к месту и не к месту цитатами Ленина, они слишком далеко ушли от агитаторов первых лет советской власти. И ушли не в ту сторону, которая нужна стране, нуждающейся в развитии. Именно поэтому на идеологические направления во всех областях и республиках людей выбирали по двум критериям — хорошо подвешенный язык и собачья верность. Впрочем, большего от них и не требовалось. Осечка вышла только с Горбачевым, но и тот в бытность идеологом на Ставрополье, наверное, умел часами говорить на отвлеченные темы, пересыпанные цитатами из решений актуального съезда. В принципе, он и в начале своего правления многих купил именно тем, что умел болтать без бумажки — получалось красиво, хотя и бессмысленно. Ну а неправильные ударения придавали ему шарм парня из народа, которым он, кстати, никогда не был.

Так что на Суслова я и не рассчитывал, но очень надеялся, что из членов и кандидатов в члены Политбюро наберется хотя бы с десяток разумных политиков, которые оценят красоту решения сразу двух проблем и проголосуют «за». Но, видимо, Суслов имел некий авторитет, причем довольно высокий, так что большинство согласилось с его мнением и оценкой моих предложений. Ну а замыливать вопросы в Стране Советов умели очень хорошо — сейчас отложат до Пленума ЦК, потом до морковкиного заговенья, а потом и вовсе постановят достать, когда рак на горе свистнет. А на коварные вопросы скрытых врагов всегда можно отвечать, что вопрос прорабатывается, пусть никто толком не знает, сколько эта проработка займет времени. У самураев из Политбюро нет цели, им не нужно непременно принять что-то, у них есть только путь постоянной проработки вопроса.

— Есть ещё, что вам обоим стоит знать, — продолжил Андропов. — Как выразился товарищ Суслов, есть мнение, что такому диссиденту, каким показал себя автор этих предложений, не должно быть места в Комитете государственной безопасности.

Я сначала подумал, что ослышался, но потом понял, что это именно то, о чем говорил Питовранов. В этот момент я почувствовал, что внутри меня обрывается некая натянутая нить, и мне вдруг стало всё равно, что будет дальше. Кажется, я в один момент превратился именно в того, кого Семичастный когда-то назвал сбитым летчиком. Он имел в виду, конечно, себя и Шелепина, но в целом ситуации у нас были похожими — относительно быстрый взлет, громадьё планов и внезапно выросшая на пути стена, столкновения с которой не пережили ни их, ни мои амбиции. Самое любопытно, что в обоих случаях этой стеной оказывалось Политбюро, которое в 1967-м урезонило слишком активных «комсомольцев», а теперь срезало на взлете чересчур инициативного офицера из КГБ. Я припомнил, что сторонники Шелепина считались как раз сталинистами — так что у нас с ними было много общего. Хотя я, разумеется, сталинистом не был. Да и они, пожалуй, тоже.