Сам зал, вернее одна из парадных палат Леопольдинского крыла Хофбурга, словно нарочно был создан для того, чтобы напоминать посетителю, где именно он находится. До государей нельзя было просто дойти — к ним следовало приближаться.

Комната за комнатой, передняя за передней, через караулы, камергеров, лакеев и церемониймейстеров; каждый следующий порог означал, что его позволено переступить человеку более высокого ранга, чем предыдущий.

Пространство дворца само превращалось в придворную иерархию. И еще недавно это было свидетельством силы и могущества австрийских Габсбургов. Но сейчас…

Мирная конференция, которую запросила вдовствующая императрица и Председатель Регенского Совета при императрице Марии Терезии, девчонке чуть старше десяти лет, была криком отчаяния. Военные заявили, что после поражения от пруссаков, они просто не в состоянии защитить все направления атак Фридриха Вильгельма.

Обвинения сыпались в сторону фельдмаршала Евгения Савойского, который повел почти две дивизии, причем наиболее боеспособные к Дунаю на усиление, и без того сильных, русских. Мол, именно этих сил и не достает, чтобы сдержать все направления.

Ведь немалая часть австрийских войск еще и на Рейне стояла. Там французы начинают движение. Часть сил потрачено на усиление гарнизонов в Северной Италии. А после поражения от турок под Белградом, австрийцы так и не восполнили свои силы. Слишком неожиданно случилось убийство императора Карла, который разрабатывал программу усиления армии на десять лет вперед.

Прусские войска могут ударить по Праге, могут и на саму Вену пойти быстрым маршем. Или соединиться с силами Баварии, которая только готовится вступить в антиавстрийскую коалицию, выставив претензии на трон Священной Римской империи.

Так что вдовствующая императрица пошла на унижение. И пруссаки сперва не хотели отправлять своего посла на такое мероприятие. Не о чем им договариваться. Но все же прусский посланник здесь. И не для переговоров, а для того, чтобы его монарх смог вдоволь насладиться растерянностью и унижением Вены.

Румянцев посмотрел на потолок. Он все сравнивал увиденный им Зимний дворец в Петербурге и Хогбург. И все говорило, что русский дворцовый ансамбль был невероятен, выигрывал во всем. Правда Версаль бы посмотреть, как там.

Здесь же высоко над головами терялся расписной потолок, тяжёлые портьеры глушили шаги, золочёная резьба ловила свет множества свечей, а над возвышением висел балдахин — старый и понятный каждому европейскому дипломату знак того, что именно отсюда исходит власть.

В обычное время всё это подавляло. Посланник какого-нибудь мелкого немецкого князя, пройдя через анфиладу и оказавшись перед императорским троном, должен был особенно остро почувствовать собственную незначительность.

Сегодня происходило обратное. Золота было столько же, стража стояла столь же неподвижно, церемониал соблюдался столь же ревниво, но за великолепием слишком хорошо чувствовалась тревога. Словно огромный Хофбург всеми своими залами, гербами, балдахинами, шпалерами и портретами предков пытался доказать собравшимся, что Габсбурги по-прежнему велики. А необходимость что-либо доказывать уже сама по себе являлась дурным признаком.

Румянцева обхаживали. Ему улыбались, его приглашали, угощали, ему нашёптывали комплименты на балах, передавали записки и обещали выгодные знакомства.

Доходило до откровенно смешного: однажды ему попытались подсунуть в постель молоденькую австрийскую красавицу, настолько старательно изображавшую случайность своего появления, что Румянцеву пришлось приложить немалые усилия, чтобы не рассмеяться ей в лицо. Он чувствовал себя хозяином положения, и в некотором смысле сегодня русский посол обладал большей властью, чем абсолютное большинство людей, собравшихся в парадной палате венского дворца великого дома Габсбургов.

Великого…

Румянцев мысленно задержался на этом слове. Когда-то оно не требовало пояснений. Габсбурги. Одного имени было достаточно: императоры, короли, эрцгерцоги, владетели земель, разбросанных от Нидерландов до Дуная, род, веками превращавший брачные контракты в оружие не менее действенное, чем пушки и полки. Другие династии завоёвывали провинции, Габсбурги умели ещё и жениться на них. Теперь всё изменилось.

Как бы ни старалась императрица, как бы ни поддерживали её военачальники, как бы ни убеждал окружающих Евгений Савойский, что Австрия всё ещё способна сражаться, после поражения от прусского короля на венском троне стало неуютно.

Поражение, возможно, было не столь страшным и сокрушительным, каким его представляли в Берлине и Париже. Военные последствия можно было исправить: армия не исчезла, казна ещё не была пуста, провинции продолжали платить налоги, у Австрии оставались полки, крепости, генералы и союзники. Но существовали поражения армии, а существовали поражения репутации. Вторые иногда оказывались опаснее.

А тут еще и эта конференция. С врагом можно говорить только на поле боя и то через залпы пушек.

Десятилетнюю Марию Терезию поспешили короновать. Слишком поспешили. Хотели прекратить кривотолки, показать всей Европе, что власть существует, престол занят, порядок наследования не обсуждается, а всякий желающий воспользоваться смертью Карла VI столкнётся не с растерянным двором, а с законной государыней.

Получилось почти наоборот. Торопливость выдала страх, и церемония, призванная продемонстрировать силу Габсбургов, заставила многих задуматься, почему Габсбурги так отчаянно спешат эту силу доказывать. Словно короновали не наследницу одной из величайших держав Европы, а где-то в тайном подвале разбойники наскоро делили добычу и торопились назвать своего атамана королём, пока не пришли настоящие хозяева. Для венского двора подобное сравнение было бы смертельным оскорблением, но именно такие оскорбления теперь всё чаще звучали шёпотом.

Елизавета Кристина это понимала. Она защищала дочь, и в этом ей нельзя было отказать. В ней была та особенная хищная решимость, которая появляется у матери, когда опасность приближается к её детям. Но Империя была не ребёнком. Её нельзя было прижать к груди, нельзя было закрыть собой от прусских штыков, французского золота, баварских притязаний и десятков князей, внезапно вспомнивших старые договоры, древние права и ещё более древние обиды. Елизавета Кристина могла защищать своих детей, но защитить огромную Империю она не умела.

Она терялась на такой вершине власти. Оглядывалась, была подвержена влиянию. Жить постоянно в подготовке к замужеству, в кротком воспитании, даже в унижении… Даже сильный характер Елизаветы Кристины смягчался.

Румянцев перевёл взгляд на иностранцев. Вот уж кого недостатка уверенности в себе сегодня не мучил.

Французов представлял Луи-Франсуа-Арман дю Плесси, герцог де Ришельё. Одного имени хватало, чтобы заставить многих при венском дворе насторожиться, хотя знаменитый кардинал приходился ему лишь двоюродным прадедом.

Молодой герцог успел приобрести в Европе репутацию человека, для которого дуэль, любовная интрига и дипломатическая комбинация были лишь разными способами развлечься. Он уже не раз сидел в Бастилии, пережил скандалы, которые погубили бы карьеру человека с менее громкой фамилией, и теперь представлял Францию с такой непринуждённостью, словно вся предыдущая жизнь была лишь подготовкой к этому занятию.

Красивый, ухоженный, безукоризненно одетый, он смотрел на австрийцев с той особенной вежливостью, за которой совершенно не требовалось прятать презрение — достаточно было дать собеседнику самому его почувствовать.

Такой выбор посла был обусловлен тем, что Франция искала конфликта, скандала. И Решелье был готов на то, чтобы посидеть, если уж придется, даже и австрийской тюрьме. Авантюрист по натуре, а не серьезный дипломат, с которым можно решать судьбоносные вопросы.

Неподалёку держался Франсуа-Луи де Пем, сеньор де Сен-Сафорен. В отличие от Ришельё он почти не производил впечатления человека, о котором будут рассказывать придворные сплетни. Пожилой швейцарец, много лет служивший британской короне, не нуждался ни в блеске, ни в знаменитой фамилии.