Мы вышли из пропахшей жареным маслом «Сакуры» на прохладную вечернюю улицу. Фильчев шел между нами понуро, втянув голову в плечи, как приговоренный. Он направился к стоявшей на обочине вишневой «Ниве». Достал ключи, собираясь открыть водительскую дверь.

В этот момент Степан коротко, негромко свистнул.

Из припаркованной неподалеку «Волги» вышли наши помощники.

— Ключи давай, Валера, — Степан требовательно протянул руку. Фильчев, не смея спорить, отдал брелок. Бывший опер перебросил ключи одному из бойцов. — Значит так. За руль сядет мой человек. Показывай им дорогу.

Фильчев тоскливо посмотрел на широкоплечих мужиков, которые уже открывали двери его машины, покорно вздохнул и полез на пассажирское сиденье. Капкан захлопнулся намертво.

Мы выехали за город, двигаясь следом за вишневой «Нивой», в которой наши опера везли поникшего чиновника. Путь лежал в сторону бывших советских дачных кооперативов.

В начале девяностых эти привычные скромные шесть соток со щитовыми домиками-скворечниками начали стремительно и хаотично застраиваться новыми, монструозными усадьбами. Вкусы у дорвавшихся до первых шальных денег хозяев жизни были абсолютно кичевыми. Это был настоящий архитектурный Содом на пару с Гоморрой. Кое-где за трехметровыми глухими заборами высились нелепые замки из красного кирпича с узкими бойницами, а по соседству с ними лепились пузатые античные колоннады из дешевого бетона, подпирающие крыши из банального серого шифера. Сляпано всё это было откровенно так себе — народ еще ни черта не понимал в архитектурных стилях и пропорциях. Главным критерием было одно: сделать «богато», чтобы соседи от зависти удавились.

Дом Фильчева на этом фоне выделялся, хотя и тоже кричал о шальных деньгах. Валерий Борисович отгрохал себе на участке настоящий двухэтажный сруб из массивных бревен. С широкой открытой террасой, опоясывающей первый этаж, и резным деревянным балконом на втором.

Степан, хозяйским шагом заходя в вымощенный дорогой плиткой двор и оглядывая это великолепие, присвистнул:

— Ого, это что, охотничий домик?

Фильчев не удержался от гордости.

— Экологичный стиль, — буркнул он, бряцая связкой ключей. — Калиброванная сибирская лиственница зимней рубки. Тыщу лет простоит!

— А ты собрался эту тыщу лет жить? — философски поинтересовался Степан, подходя ближе к крыльцу. — Дома кто-нибудь есть?

— Нет, я один живу, — отозвался чиновник, отводя глаза.

— Тем более, — Степан развел руками, окидывая взглядом пустой двор. — Зачем тебе ворованные бабки, Валера?

Фильчев злобно зыркнул на него исподлобья, вставил ключ в замочную скважину тяжелой дубовой двери и прошипел:

— Это мои деньги. И мое дело.

Дверь со скрипом поддалась, и мы шагнули внутрь.

Интерьер полностью соответствовал фасаду. Это реально был охотничий домик, причем в самом утрированном его проявлении. Эдакая холостяцкая берлога с претензией на таежный аристократизм.

На натертом до блеска паркете небрежно валялись раскинутые шкуры — я узнал медвежью и, кажется, волчью. Со стен, зашитых дорогим темным деревом, на нас мертвыми стеклянными глазами пялились чучела голов: клыкастый кабан с застывшей яростью на морде, огромный олень-рогач и какая-то рогатая косуля. На полках, каминной решетке и специальных деревянных подставках густо теснились фигурки и чучела птиц — фазаны с ярким оперением, тетерева, совы, а также мелкие лесные зверьки, застывшие в неестественно-агрессивных позах. В воздухе висел стойкий запах дерева и какого-то химического раствора для выделки шкур.

Фильчев щелкнул выключателем на стене. Под высоким деревянным потолком вспыхнула огромная люстра. Она была целиком скручена из настоящих, причудливо переплетенных лосиных и оленьих рогов. Желтоватый свет залил зал, отбрасывая от рогов колючие, ломаные тени на убитых животных, делая этот таксидермический музей еще более зловещим.

— Нам на второй этаж, — буркнул Фильчев, направляясь к лестнице.

Мы поднимались следом. Я невольно ежился под стеклянными взглядами мертвых животных.

— А это… всех этих зверят вы сами постреляли? — поинтересовался я, разглядывая очередного ощерившегося волка на площадке.

— По большей части — да, — с едва уловимой гордостью отозвался хозяин дома.

— Душегуб ты, Валера, — тихо подвел итог Степан.

Мы прошли по скрипучему паркету коридора и оказались в небольшой, наглухо закрытой от дневного света комнатке. Всю дальнюю стену здесь занимал исполинский, вмурованный в стену черный сейф. Настоящий бронированный монстр с литым никелированным штурвалом, как на подводной лодке, и массивным диском кодового замка.

Фильчев остановился перед ним и, не оборачиваясь, бросил:

— Отвернитесь.

— Смеешься? — хмыкнул Степан, даже не сдвинувшись с места.

— Я код показывать не хочу, — упрямо засопел чиновник.

— Господи, потом смените! — я нетерпеливо взмахнул руками. — Открывайте уже, Валерий Борисович, не тяните резину!

Фильчев обиженно поджал губы, но спорить больше не стал. Он придвинулся вплотную к дверце, загородив диск спиной, и начал быстро, привычными движениями его крутить. Внутри механизма глухо щелкало. Затем чиновник ухватился обеими руками за штурвал и с натугой провернул его.

Сейф издал тяжелый металлический вздох, и толстенная дверца плавно пошла на нас.

В ту же долю секунды медлительность слетела с Фильчева, как шелуха. Его рука метнулась внутрь темного сейфа с невероятной змеиной скоростью! Он резко крутнулся на каблуках, и я с ужасом увидел, как из сейфа на нас вылетает вороненый ствол помпового ружья.

Но Степан отреагировал еще быстрее. Он не стал отшатываться или доставать пистолет. Коротким ударом снизу вверх он подбил вскинутый ствол ружья.

БАХ!!!

По сравнению с хлопками мелкашки в подвале тира, это был настоящий раскат грома. Оглушительный грохот ударил по барабанным перепонкам, заложив уши ватой. Фигуру огромного филина, мрачно взиравшего на нас с верхней полки, картечью буквально разнесло на атомы, осыпав нас облаком серой пыли, опилок и перьев.

Отдача отшвырнула Фильчева назад, но он, оскалившись, попытался дернуть цевье на себя, чтобы дослать второй патрон.

Не успел. Пудовый кулак Степана с хрустом врезался прямо в челюсть чиновника. Удар был страшной силы. Фильчев отлетел к стене, с размаху ударился затылком об острый угол открытой дверцы сейфа и мешком рухнул на паркет, выронив дымящееся ружье.

— Твою мать! — заорал я сквозь звон в ушах, пребывая в легкой контузии от выстрела. — Кажется, ты его зашиб насмерть!

Степан наклонился над распластанным телом, прижал два пальца к сонной артерии на шее и спокойно констатировал:

— Живой. Но в глубоком ауте.

Он выпрямился, ухватился за край тяжелой дверцы, открыл сейф полностью и с искренним удивлением присвистнул:

— Да ты только посмотри на это…

Я заглянул внутрь через его плечо и обомлел. В оружейном отсеке стояли еще два богато украшенных охотничьих ружья. А на нижних полках возвышалась целая гора денег. Они были уложены идеальными, плотными банковскими пачками. Я потянулся и взял несколько штук — там были и банковские пачки новеньких рублей, и стянутые резинками доллары.

— Как думаешь… — спросил я, — это всё… только за наш сахар?

— А какая разница? — пожал плечами Степан.

Он поднял с пола помповик, из которого стрелял Фильчев, и резким движением дернул цевье. Стреляная гильза со звоном отлетела в сторону.

— Найди что-нибудь, куда мы можем всё это богатство переложить, — скомандовал бывший опер. — А я пока нашего Рокфеллера посторожу. Чтобы снова не расшалился.

Я кивнул и выскочил из оружейки. Залетел в соседнюю дверь — оказался в рабочем кабинете. Не то. Бросился к следующей двери и попал в огромную гардеробную.

Я замер, ошарашенно озираясь. Бесконечные вешалки. Десятки костюмов, ряды плащей, пальто, и даже две шубы до пят, явно мужского кроя. Господи, зачем одному человеку, живущему бобылем, столько одежды? Он ее что, один раз надевает, а потом выкидывает? Отбросив лишние мысли, я принялся рыться в нишах, пока не наткнулся на то, что искал — здоровенный импортный чемодан на колесиках.