Так что первая часть моих лондонских планов выполнена, а вечером меня ждёт брокер с Балтийской биржи.

Том 6. Глава 22

— Мистер Уилсон, вы еврей?

Вопрос Джеймса Хиггса, почтенного семидесятидвухлетнего брокера с Балтийской биржи, честно сказать, застал меня врасплох, потому что не так я представлял себе начало нашей встречи. Нет, само собой, вопрос этот он задал не в лоб. Сначала, как и полагается воспитанным джентльменам, мы пожали друг другу руки, я отвесил дежурный комплимент его возрасту, а для своих лет Хиггс оказался очень бодрым стариканом с ясным, можно даже сказать пронзительным взглядом. Он ответил комплиментом моей молодости: в такие годы быть уже селф-мейд миллионером, если у тебя за спиной ничего нет, дорогого стоит и, безусловно, характеризует меня с лучшей стороны. Ну и вот этот странный вопрос.

— Нет, мистер Хиггс. А это имеет какое-то отношение к делу? У вас какое-то предубеждение к евреям?

— Что вы! Может ли у делового человека из Сити, который на бирже больше тридцати лет, быть предубеждение к евреям? Ни в коем случае.

— Тогда с чем связан ваш вопрос?

— С тем, что Т2, которыми так настойчиво интересовался ваш брокер мистер Вуд, сейчас могут кого-то интересовать только в разрезе суэцкого вопроса. И поверьте моему опыту, человеку, который делает деньги на арабской нефти, лучше держаться от Израиля как можно дальше. Египтяне уже который год не пропускают через канал ничего, что идёт в Израиль, досматривают суда прямо в канале и записывают в свой список все суда, которые заходили в Хайфу. В прошлом году в этом списке было больше сотни названий. В Дамаске у Лиги арабских государств есть целая контора, которая ведёт такие же списки на фирмы, имеющие дело с Израилем. А грузиться ваши танкеры будут в Рас-Тануре, у саудовцев, и саудовцы еврею даже визы не дадут, а «Арамко» у себя в Дахране евреев не держит, чтобы не ссориться с королём. Если там решат, что за вашей панамской компанией стоит еврей, никто не станет выяснять, торгует он с Хайфой или нет. Вашему танкеру просто не дадут места у причала, и объяснять вам никто ничего не станет. Да, понятное дело, что большая часть настоящего капитала так или иначе связана с этим народом, но бизнес вести проще, если ты грек, ирландец, француз, испанец, американец, да кто угодно, главное, чтобы не еврей.

— Ну, в таком случае я подхожу под это требование.

Хиггс кивнул, потом встал из-за стола и подошёл к окну. Проходя мимо кресла, он походя взял пиджак и накинул его себе на плечи.

— Что ж, тогда два десятка танкеров найти несложно. Сейчас на рынке очень многие не понимают, что происходит в Египте.

— А вы понимаете?

— Я понимаю. Я на бирже с двадцать первого года. В тридцать девятом я видел, что делается со ставками, когда начинается война. Обычно перед такими вещами кто-то начинает брать тоннаж раньше остальных, и, само собой, этот кто-то знает больше, чем пишут в «Таймс». Вы знаете что-то, чего не знают на Даунинг-стрит?

— Я знаю то же, что и все. В августе ваше правительство призвало резервистов. С июля у Ллойда растут премии за военный риск в Восточном Средиземноморье. А завтра в Нью-Йорке собирается Совет Безопасности, и все ждут, что там поговорят и разойдутся.

— Большинство здесь так и думает.

— Ну так я и не большинство, мистер Хиггс. Вы удивлялись молодости моего капитала. Без рискованных, но оправданных с точки зрения бизнеса решений капитал, тем более легально, так быстро не сделать.

— И вы считаете, что это оправданное решение?

— Более чем.

— Хорошо. Тогда я спрошу по-другому. Если вы ошиблись, кто платит?

При этом он посмотрел на меня очень внимательно, и именно по этой внимательности я и понял истинную суть вопроса.

— Само собой, платить буду я. Не панамская компания, которая формально будет фигурировать в бумагах, а я. Дайте ручку.

Хиггс протянул руку, взял со стола лист бумаги с шапкой конторы, перевернул его чистой стороной вверх и подал мне вместе со своей ручкой. Хмыкнув, я начал писать: «Я, Фрэнк Брайан Уилсон Третий, лично отвечаю по всем обязательствам компании, которую назовёт мистер Хиггс, по всем договорам, которые он заключит от её имени до 31 марта будущего года». Дата, подпись.

Хиггс прочитал, сложил вдвое, достал из ящика стола карманную Библию и, после того как листок оказался в книге, убрал её в сейф.

— Книга полежит у меня в сейфе какое-то время, и достану я её, когда ваши панамцы, которых нет, заплатят. — Он помедлил и добавил: — Или когда я пойму, что они не заплатят.

— Логично, — ответил я.

С Хиггсом мы проговорили ещё часа полтора. Феликс всё это время ждал внизу, в машине с Кларком, и когда я сел, спросил только, подписал ли я что-нибудь. Я сказал, что подписал, и до самого отеля он больше ни о чём не спрашивал. В номере я попросил у портье бумаги и сел считать заново, потому что за эти полтора часа половина моих расчётов поменялась.

Первым делом Хиггс вычеркнул из моего списка американские суда. Одэма в Мобиле, Уиттакера в Ньюпорт-Ньюс и Гарланда в Филадельфии мне дал человек из флота, и я собирался провести их шесть судов через панамцев вместе с остальными. Но американское судно по закону нельзя передать иностранцу без разрешения из Вашингтона, и ровно на этом Министерство юстиции поймало Онассиса, когда он покупал такие суда через подставных. Я чуть было не повторил его историю, только на два года позже. Поэтому эти шесть судов я беру сам, открыто, на свою компанию, и покупаю их, а не фрахтую. Хозяева сидят без работы и отдадут Т2 по шестьсот-семьсот тысяч, всего выйдет около четырёх миллионов, и половину банк где формально работает Феликс даст под залог самих судов. Хиггс сказал, что так даже лучше: биржа посмеётся над американцем, который скупает ржавые коробки, и не станет присматриваться к панамцам.

Панамцы будут только фрахтовать. Двадцать судов на год Хиггс наберёт у греков второго ряда и у норвежцев, к Онассису он не пойдёт. Покупать панамцам ничего нельзя, потому что смену хозяина записывают в регистр Ллойда, и на следующий день вся биржа знает, кто купил, а про тайм-чартер знают только брокер и судовладелец. Со мной Хиггс будет связываться только через Феликса, никаких телеграмм на моё имя. Страховку от военного риска он велел оформить сразу, чтобы в тот день, когда всё начнётся, мои суда вышли в рейс, пока остальные будут стоять в порту и ждать котировок.

Панамцы платят за каждое судно на три месяца вперёд, и по двадцати судам это около трёх миллионов, которые мне надо выложить уже в октябре. Насколько я помнил, в конце месяца в Синай войдут израильтяне, за ними высадятся англичане с французами, египтяне затопят в канале суда, и расчищать его будут до весны. Из Персидского залива в Европу вокруг мыса Доброй Надежды почти вдвое дальше, чем через Суэц, и на ту же нефть, которую возили двадцать танкеров, понадобится тридцать с лишним. Все, кому не хватит своих судов, пойдут к независимым, и ставки у независимых вырастут в разы. Если сдать мои двадцать судов мэйджорам на пике, к весне они принесут миллионов десять, и ещё два-три дадут мои шесть.

Но самое важное Хиггс сказал мне уже у лестницы, когда провожал. Ливаносы сейчас заказывают новые суда в Гётеборге, и если мне понадобится место на шведской верфи, узнавать про это надо у них, потому что шведы про свободные стапели чужим не рассказывают. Весь мировой танкерный флот строили под осадку Суэцкого канала. Когда нефть пойдёт вокруг мыса, выгоднее всего станет возить её в танкерах на сорок пять, на шестьдесят тысяч тонн, втрое больше Т2. Мэйджоры поймут это к Рождеству и кинутся заказывать новые суда, и очередь на верфях вырастет на несколько лет. Сейчас за место на стапеле просят только задаток. Если к Рождеству места будут у меня, мэйджоры подпишут со мной чартер лет на пятнадцать на суда, которых ещё нет, банк под этот чартер даст деньги на постройку, и десять миллионов с фрахта я пущу на первые взносы за флот, который построят на деньги банка, а оплатят нефтяники.