— Каким, Перри? Что мы нарушим, если Дойл в любом случае окажется в полиции и даже не будет менять свои показания? Просто до этого с ним пообщаются люди Форда. Если всё так, как ты говоришь, а я склонен с тобой согласиться, то Генри — самый заинтересованный человек в том, чтобы сделать всё правильно. Чтобы откреститься от наследия Гарри Беннетта и выйти из тени своего деда. Вот эту возможность я ему и продам за тридцать пять миллионов.

— Логично, — согласился Перри. — Но, Фрэнк, Дайтона… Для чего мы её тогда строили?

— Два слова, мистер Мэтьюз, два слова. Конфликт интересов. Давай, не разочаровывай меня, не заставляй разжёвывать, как это может выглядеть в глазах человека, у которого в кабинете не висит рекламный плакат «Уилсон Американ» и фотографии Майлза и Левега.

Перри откинулся на стуле, закурил и несколько минут просто пускал дым в потолок.

— Проклятье. А ведь ты прав. Где были мои глаза год назад?

— Там же, где у всех остальных. Там же, где у Якокки, который считает себя самым умным и который сам принёс мне решение, благодаря которому я не буду бегать с выпученными глазами в поисках того, кто купит мою долю, и не буду предлагать её с дисконтом остальным совладельцам, а скину сейчас с очень большой наценкой.

Перри крякнул, и в этом звуке я услышал удовольствие. Сгрёб бумаги обратно в портфель и защёлкнул замки.

— Каллахэну позвоню я сам. Твои восторженные планы — это, конечно, хорошо, но главное — нам не оказаться рядом с Дойлом на скамье подсудимых.

— … и дальше играем честно. Сталь, поставщики, дилеры, люди. Сманивайте моих инженеров, я буду сманивать ваших. Перебивайте мои заказы, я буду перебивать ваши. Захотите судиться, судитесь, Мэтьюз без работы уже скучает.

Перри посмотрел на меня совершенно безумным взглядом, и я внутренне засмеялся. Ну да. Учитывая всё, что на нём сейчас, «скучает» — это… преувеличение. Но Форду об этом знать не надо.

— А газеты? — спросил Форд.

— Газеты пусть пишут что хотят. Моя тоже будет писать что хочет. Кто кого перекричит, тот и прав.

Форд покрутил стакан и посмотрел в него так, будто там было написано, где подвох.

— Всё это очень благородно, мистер Уилсон. Только размахнулись вы как-то широко. Поставки, найм, суды, газеты. Что ещё вы собираетесь со мной делить?

— Да хоть подружек. Если я уведу у вас бабу, вы не присылаете громил на мои заводы, а приезжаете и бьёте мне морду лично.

Секунду он смотрел на меня, а потом захохотал. Смеялся он громко, откинувшись на спинку дивана, и виски в стакане ходило волной и едва не выплеснулось ему на свитер. Перри кашлянул в кулак и отвернулся к окну.

— Может, вам переименоваться, Уилсон? — выговорил наконец Форд, вытирая глаза костяшкой пальца. — «Уилсон Стад» (stud по-английски — и конный завод, и жеребец-производитель).

— Договорились? — спросил я.

— Договорились. — Он всё ещё посмеивался. — Морду лично.

Форд поднялся, подошёл к столику с графином, налил во второй стакан на те же два пальца и поставил передо мной.

— Теперь, полагаю, не откажетесь.

Я взял.

— Мэтьюз, будьте добры, позовите Ли. Он сидит в баре и думает, что его карьера кончилась.

Якокка проводил нас до машины. По пирсу он шёл молча, а у «линкольна» остановился и протянул мне руку.

— Не знаю, что ты ему сказал, Фрэнк, и он мне этого не скажет. Трасса на мне, бумаги на мне, и в понедельник в Дирборне меня будут хлопать по плечу. Мне это не нравится.

— Что будут хлопать?

— Что я не понимаю, за что. — Он помолчал. — И мне не нравится чувство, что я теперь тебе должен.

— Сочтёмся, Ли. Увидимся в Париже.

— В Париже, — кивнул он и пошёл обратно к клубу.

Пока мы сидели на яхте, клуб опустел. С террасы убрали стулья, радио замолчало, в кирпичной башне над гаванью зажглись окна, по два-три на этаж. Обратно ехали тем же путём: вдоль реки, где на том берегу уже светилась Канада, потом по авеню с вязами, мимо оград, за которыми в усадьбах теперь горел свет. Дирборн прошёл справа, за ним ещё с полчаса тянулись пригороды, и наконец мы въехали на аэродром, где Мерфи с фонарём обходил левый двигатель «Бонанзы».

Да уж. Несмотря на сумму сделки и характер разговора, получились практически молниеносные переговоры. Фульмината, мать её. Мы говорили на «Мисс Анне» меньше часа. Форд прочитал показания Дойла там же, в салоне, при нас, от первой страницы до последней, и вернул их Перри из рук в руки. Завтра утром Дойл едет в полицию, как поехал бы при любом ответе Форда, только везёт его теперь адвокат, которого нанимает Форд. Этот же адвокат будет защищать его в суде, а жена с дочерью, пока он сидит, без денег не останутся. В показаниях не поменяется ни слова. Двое, которые принесли строп, теперь забота Дирборна, и искать их Форд будет сам, потому что про Гарри в показаниях сказано прямо, и выйти к репортёрам со своим сервисным отделом ему лучше первым, чем читать про него в чужой газете.

Дайтона уходит Форду за пятьдесят миллионов одной сделкой: за мою четверть трассы и за подпись под тем, что Дайтона остаётся этапом чемпионата, пока чемпионат жив. Оформлять всё будет Ли, Форд отдал сделку ему целиком, и в Дирборне это будет его победа. Остальное мы с Фордом договорили без бумаги: воюем дальше как хотим, но людей со стропами никто ни к кому больше не посылает.

Где-то над Эри Перри наконец сложил бумаги в портфель и потянулся за сигаретами, но вспомнил, где сидит, и убрал пачку обратно.

— С Дайтоной понятно, — сказал он. — Теперь чемпионат. Твою половину тоже надо готовить к продаже, и лучше начать до того, как Ульманн прочитает про Форда в газете.

— Надо, — согласился я. — Только продавать мы её никому не будем. Надо подумать, как продать чемпионат самим себе.

Перри посмотрел на меня так же, как утром в кабинете, когда я сказал ему про Дайтону и Форда.

— Самим себе.

— Ну да. Передаём активы в управление какому-нибудь фонду, и владеет чемпионатом уже фонд, а не Уилсон.

— А фонд чей?

— Наш.

— Мистер, кто вы и что сделали с моим боссом? Фрэнк, тебя Форд там часом не эликсиром глупости напоил? Или ты перегрелся? — Он даже не стал задумываться. — Любой репортёр с нормальной головой пойдёт в регистрационную палату штата, поднимет бумаги и через неделю будет знать, кто за этим фондом стоит. Сейчас про тебя можно написать, что ты сам себе судья, и это неприятно. А после такого фонда напишут, что ты сам себе судья и пытался это спрятать, и это уже про то, что ты жулик. С первым жить можно, со вторым нет.

— А если не прокладка? Если как у Форда?

— У Форда?

— Ну у него же есть фонд. Что-то они туда в своё время отдали.

— Отдали, — кивнул Перри. — Почти все акции компании. И заметь, какие: без права голоса. Деньги ушли в фонд, голос остался у семьи, налог на наследство растаял, и все довольны. А тебе так не выйдет. Тебе как раз голос и надо отдать, иначе незачем огород городить. Значит, чемпионат будет не твой. Денег ты с него не получишь ни цента, содержать его будешь ты, забрать назад не сможешь, а в совете попечителей большинство будет за французами, за Ульманном, за кем угодно, только не за тобой. Ты будешь платить за вещь, которой не владеешь и которой не командуешь. Как твой адвокат я тебе такого не посоветую никогда.

— Да и пофигу!

— Пофигу?

— Именно. Так даже лучше, если говорить про репутацию. Толстый хрыч и Якокка раз двадцать за сегодняшний день упомянули Бодуэна. И они правы, говоря о бельгийском корольке. Если я хоть что-то соображаю в этой аристократии, то чтобы на тебя не смотрели как на нувориша, нужны в том числе и вот такие вот жесты. Человек, который на такой штуке, как аж целый чемпионат мира по автогонкам, тратит, а не зарабатывает, это уже фигура.

— Фигура, — повторил Перри без всякого выражения.

— Ты посмотри, кто в Европе гонками заправляет. Де Роан Шабо, у которого в роду одни герцоги. Леливр со своим клубом. Бодуэн, который на Турне трёх замков сидел на трибуне. Никто из них на гонках не зарабатывает, они их держат, как держат конюшню или охоту. И пока я с чемпионата получаю деньги, я для них ловкий янки, который хорошо продаёт билеты. Им со мной выгодно, они со мной вежливы, а за стол садиться будут с кем-нибудь другим. А когда я начну за чемпионат платить, я стану им ровней.