Я показал ей на первый отсек. Там на раме сидела обычная американская восьмёрка с чужой синей краской на блоке, а рядом на стене висел планшет с карточкой: клиент, часы, обороты, температура. Восьмёрок у нас три из шести, и все три чужие — их гоняют по заказу ателье, потому что человек, заплативший за переделку четыре тысячи, желает знать, что его мотор не рассыплется на второй сотне миль.

Дальше я показал на четвёртый отсек, и там стояло наше.

Ребекка сначала не поняла. Она посмотрела на мотор, потом на меня, потом снова на мотор, и я видел, как она считает патрубки. Насчитала, посмотрела на меня ещё раз и показала мне двенадцать пальцев — сначала десять, потом два.

Я кивнул.

Она ткнула пальцем в стекло и подняла брови: этот?

Я показал ей: сейчас.

Парень со стенда, Робсон, стоял у пульта с секундомером в руке и смотрел на приборы. Он поднял на нас глаза, увидел, кто пришёл, и кивнул мне, спрашивая. Я показал ему кулак с оттопыренным большим пальцем вверх.

Робсон положил секундомер и дал газ.

Гул в четвёртом отсеке начал подниматься, и подниматься он продолжал долго после того места, где у любой восьмёрки уже кончается всё, и звук из него шёл не тот, к которому привыкла эта страна. Он не бухал. Он тянулся вверх ровной нотой, без разрывов, и на самом верху сделался почти чистым, как будто там, за кирпичом и стеклом, включили что-то электрическое.

Я посмотрел на Ребекку.

Она стояла, приоткрыв рот, и держалась рукой за перегородку.

Мы вышли минуты через три. В переходе я снял наушники, и после стенда тишина ателье показалась мне комнатой с ватой на стенах.

Ребекка сняла свои не сразу.

— Что это было?

— Это наш мотор.

— Уилсон, я слышала «Феррари» в Себринге. С трибуны. — Она тряхнула головой, будто вытряхивала из уха воду. — Это то же самое.

— Почти.

— Что значит почти?

— Это значит, что у Энцо три литра, а у нас почти пять.

По ателье, огибая «Крайслер», к нам шёл Шелби, и по нему я ещё издали понял, что с Бэйнсом он закончил.

— Ну?

— Резина выйдет из Акрона в понедельник утром, — сказал Шелби. — Своим грузовиком, не по железке. Во вторник вечером она здесь.

— Самолёт в среду.

— Нормально, успеваем. — Он посмотрел на Ребекку, потом на наушники у неё в руках, потом на меня. — Ты ей четвёртый показал?

— Показал.

— И?

— Она говорит, как «Феррари».

— Мисс, вы разбираетесь, — улыбнулся Шелби.

— Я гоняюсь, — сказала Ребекка.

— Тогда у меня к вам вопрос. — Он достал из кармана мятные леденцы и закинул в рот сразу парочку. — Вот вы стоите на светофоре в городе. Рядом «Кадиллак». Зажигается зелёный. Кто первым доедет до следующего угла?

— Смотря какой «Кадиллак».

— Шестьдесят вторая серия, этого года. Обычный седан, такие стоят у каждого приличного дантиста.

— Конечно, машина с вашим мотором. Раскрути до четырёх и брось сцепление, — сказала Ребекка. — Делов-то. Двенадцать цилиндров! Я не думаю, что вы, — тут она улыбнулась Шелби своей самой искренней улыбкой, — поставите это чудо во что-то заурядное.

— У «Кадиллака» шесть литров и весь момент уже на двух тысячах, плюс автомат, который на старте сам всё сделает. Нажал — поехал. А у нас будет двенадцать маленьких цилиндров, внизу тяги вдвое меньше, и всё, за что ты платил, начинается после четырёх тысяч. Так что согласен — если за рулём вы. Или тот, кто разбирается и знает, что делать. А если за рулём человек, который купил её потому, что она красная и дорогая, то он будет до самого угла смотреть в чужой багажник, а потом рассказывать в клубе, что переплатил.

Шелби перекатил леденец за щёку.

— И вот об этом мы с Хрушкой спорим с апреля. Он говорит, что машину покупают не для светофоров. Я говорю, что это в Европе машину покупают не для светофоров. А у нас каждый второй хочет именно вот этого: газ в пол, резина дымит, подружка рядом уже на всё согласна от того, какой ты крутой. Тем более если под задницей у тебя машина за десять тысяч долларов.

— И кто из вас прав? — спросила Ребекка.

— Он, — сказал я.

Шелби повернулся ко мне.

— Кто «он»?

— Хрушка прав. Только ты прав тоже, и поэтому у нас будет вторая машина. Та же самая снаружи, со стальным кузовом и восьмёркой внутри, тысячи за три с половиной, для всех, кто стоит на светофорах. Но сначала мы покажем эту.

Шелби молчал секунды три.

— Ты об этом когда собирался сказать?

— Сейчас и собирался.

Он ещё помолчал, потом мотнул головой в сторону центрального пролёта.

— Ладно. Тогда пойдём, покажем ей.

Ткань пошла вниз практически без звука, одно лёгкое шуршание.

Это было очень эффектно, как будто ночная рубашка скользит вниз с тела красивой женщины. Сходство добавляло ещё и то, что, как те самые рубашки, чехол был шёлковый, с вышитыми логотипами «Уилсон Моторс».

Шелби тянул его на себя обеими руками, от капота к корме, и по дороге успевал рассказывать, что это не брезент, а шёлк, что на чехол ушло двадцать два ярда и куча моих долларов, и последнее ему явно нравилось отдельно.

— Твоя итальянск… — начал он и осёкся, потому что Ребекка стояла в двух шагах. — Твои итальянские партнёры нашли мастерскую в Милане. Оттуда приехали к Андерлони, сняли размеры прямо с машины и сшили по ним.

— Сколько стоил чехол? — спросила Ребекка.

— Девятьсот пятьдесят три доллара, — сказал Шелби и повернулся ко мне. — Фрэнк, это безумие.

— В рекламных материалах напишем, что тысяча. Люк, — окликнул я Рендера, который как раз вошёл в ворота, — запиши, что нужно связаться с мастерской, которая шила этот чехол. Когда начнём продажи, наши красавицы должны уходить к своим владельцам только в таких.

Рендер кивнул и достал блокнот, а я на несколько минут перестал слушать и просто стоял и смотрел на неё. Никто меня не торопил. Даже Шелби замолчал, хотя видел её каждый день.

Она низкая и длинная, крыша мне примерно по грудь, и первое, во что упирается взгляд, — это капот. От решётки до стекла метра полтора, и лежит он не плоско: посередине из него поднимается выпуклый воздухозаборник с двумя ноздрями, развёрнутыми вперёд, и если стоять перед машиной, кажется, что она втягивает воздух прямо с твоей стороны. Верх передних крыльев идёт от фар назад ровной прямой линией, а по борту, от самой фары до задней арки, тянется острое ребро, на котором свет ламп собирается в тонкую яркую нитку и держится на всю длину, ни разу не обрываясь.

Морда у неё широкая. Решётка, прямоугольная и глубоко утопленная, с мелкой чёрной сеткой, и по краям её проёма посажены круглые фары, так что машина смотрит на тебя немного исподлобья. Посередине сетки бежит влево хромированная лошадь. В той жизни эту лошадь нарисуют для «Форда» лет через восемь, а теперь рисовать её для «Форда» уже не получится. Занято!. Под решёткой проходит тяжёлый хромированный бампер, который загибается на углы кузова, ближе к краям на нём стоят два вертикальных клыка, а ниже, почти у земли, прячутся две маленькие противотуманные фары.

Кабина посажена далеко назад, так что капот кажется ещё длиннее, чем он есть. Это мы делали намеренно, чтобы сбоку машина читалась как истребитель, у которого пилот сидит за длинным носом с мотором, и сейчас, глядя на неё целиком, я видел, что это получилось. Стойки тонкие, стекла много, и крыша начинается от верхней кромки лобового стекла и уходит назад одной линией, без перелома, до самого края багажника, где металл чуть подвёрнут вверх небольшим козырьком. На задней стойке за боковым стеклом прорезаны жалюзи, несколько тонких косых щелей. Над задним колесом кузов раздаётся вширь, крыло там полнее и тяжелее переднего, и перед аркой в борт врезан воздухозаборник с хромированными рёбрами, похожий на жабры. Из-за этого расширения сбоку кажется, что машина присела на задние колёса и сейчас оттолкнётся.

На переднем крыле за колесом стоит эмблема: та же лошадь на узком щитке в звёздах и полосах, а рядом хромом наискосок выведено «Мустанг», курсивом, как будто от руки расписались. Низ борта отбит тонким хромированным молдингом, на двери круглое хромированное зеркало.