И даже хорошо, что со мной поехал Брюс. Как это ни странно, Ленни, когда дело доходит до денег, становится полной противоположностью тому комику, что только что гремел со сцены.

— Мне звонил Джон Картер с CBS, они хотят записать мои выступления, те, которые приличные.

— И?

— Они не хотят писать меня на студии. Хотят сделать живое выступление с реакцией зрителей. У тебя в баре лучшая акустика для этого.

— Звучит интересно. Позвони Люку завтра.

— Идёт. Слушай, я читал вечерние газеты. Там были твои машины и твой пароход.

— Да, верно.

— Ты в порядке?

— Нет.

Просёлок, второй просёлок, деревья вплотную к обочине. Потом лес кончился, и я увидел по-настоящему интересное. И услышал.

Радио. Не одно — три или четыре сразу, с разных машин и на разных станциях, и всё это накладывалось одно на другое так, что музыки почти не слышно, а вместо неё сплошной весёлый гул, поверх которого кто-то орал, кто-то свистел, и где-то в стороне девчонки хохотали над чем-то своим.

Машины стояли вдоль обочины носами внутрь, в два ряда, и я бросил считать на двадцати. Багажники у половины открыты, и оттуда народ брал напитки, наверняка там куча льда. Пахло бензином, палёной резиной и травкой. Полиции тут, очевидно, никто не опасался.

Полотно шло прямо и вверх, узкое, футов шестнадцать, с высоким горбом посередине и бетонными парапетами по краям, а наверху изгибалось вправо, и вираж там сделан с наклоном.

Внизу, на прямой, гоняли четверть мили. Пара уходила, толпа орала, деньги переходили из рук в руки прямо в свете фар, и через минуту вставала следующая пара. В промежутках полотно никто не сторожил, и по нему катались все кому не лень.

Людей навскидку около сотни, по обеим сторонам, и стояли они вплотную. Там, где кончалось полотно, начинались люди, и между ними и полотном ничего.

Ни ограждений. Ни флажков. Ни скорой, ни человека с сумкой, ни телефона на десять миль вокруг.

Ленни опустил стекло и присвистнул.

— Вот это да, — сказал он. — Вот это я понимаю.

— Фрэнк, вот скажи, зачем? Вот зачем? Зачем твои канадцы в новом «Арктик Кэте» заявили подогрев сиденья? У меня просто мозг закипает, когда я думаю, насколько это всё усложняет и насколько хуже делает по мощности!

Звали их Дон и Эл, и познакомились мы полчаса назад у чьего-то открытого багажника, где стояли ящики с пивом и имбирным элем. Оба с Бетпейджа, оба из Груммана, оба уже прилично выпившие. Дон, здоровый, в клетчатой рубахе с закатанными рукавами, говорил за двоих. Эл, тощий и в очках, молчал ровно до того момента, пока не решал, что сказанное надо уточнить.

Меня они узнали сразу, и на этом вводная часть закончилась. Никакого «мистер Уилсон», никаких вежливых вопросов о том, каково это выиграть Ле-Ман. Дон спросил, что мы сделали с задней подвеской на «Джульетте», и слушал ответ так, как слушают на работе, с готовностью перебить. Эл поправил меня насчёт тормозов. Я не стал спорить, потому что он и правда меня поправил. За последние два года со мной так не разговаривал никто, кроме, может быть, Билли, да и тот уже привык, что я совладелец, а он просто Билли. Вот что значит алкоголь и неформальная обстановка.

Ребекка стояла где-то у машин, в свете чужих фар. Тут у неё нашлись знакомые. Издалека доносился голос Брюса, слов не разобрать, но Ленни точно хорошо проводил время. Так что я стоял с бутылкой имбирного эля между двумя авиационными инженерами, и мне предъявляли за подогрев сиденья.

— Парни, — сказал я, — это товар не для вас. Это товар для отцов ваших подружек. А может, даже для их дедушек.

Дон захохотал так, что запрокинул голову. Эл кивнул с видом человека, который получил исчерпывающий ответ и не может к нему придраться, хотя очень хочется.

— То есть ты сознательно, — уточнил он.

— Абсолютно. Подогрев сидений мы заявляли сразу и для всех моделей. Это базовая комплектация, не люкс.

— Ну и правильно, — согласился Дон. — Мой старик на прошлой неделе два часа читал нотации своему брату из-за того, что тот решил сэкономить и купил «Бомбардье». «Стиви, ты просто идиот. Тебе всего сорок, тебе ещё нужен твой Стиви-младший, а ты его просто отморозишь».

— У меня дядя егерь в Кэтскиллс. Ему снегоход нужен, — пояснил Дон, — будет морозить задницу теперь.

Как-то само по себе тема для разговора сменилась, и два этих инженера заговорили о том, что их действительно волновало. Я же не мешал и слушал.

Говорили они о том, что делали. А делали они самолёты для флота. «Тайгер», который в этом году только пошёл в части, «Трэкер», который у них ещё называли «Стуф», и «Альбатрос», который они, по их же словам, будут делать всегда, потому что сбитых лётчиков надо из воды как-то доставать.

Эл занимался фюзеляжем, Дон силовыми установками, и оба имели невысокое мнение обо всей отрасли. Возможно, просто потому, что им платили чудовищно мало денег. Само собой, по их словам.

— У вас хорошая работа, — сказал я. — У меня своих два самолёта, летаю постоянно. И всякий раз думаю о людях, которые это придумали. Машины это одно, приземлённые. А вот ваши красавцы…

— Твои это другое, — сказал Дон. — На наших ты садишься на палубу.

— А ещё у нас могла быть ракета, эхх… — сказал Эл, — только флот её зарубил.

И они мне рассказали про «Райджел», крылатую ракету для подводных лодок, над которой в Грумман работали несколько лет и проект которой в пятьдесят третьем закрыли в пользу чужой. Говорили о ней так, как будто это была даже не любимая игрушка, которую отобрали. Нет. Как о мечте. Оказалось, что под это Грумман планировал расширять свой ракетный отдел и обоим уже согласовали переход туда, с очень большим повышением оклада. Но нет. Обломс…

— А что вообще у вас с ракетами-то? — спросил я. — Само собой, если можете говорить.

— Кроме «Райджела» у нас есть наши малышки. Я же говорю, — сказал Дон, видать, пиво уже нормально давало о себе знать, и он считал, что этот разговор продолжение уже начатого, а не новый. — Четыре штуки под крылом, тепловая головка. «Сайдуиндер»! Стоит дешевле, чем твой снегоход, и ловит выхлопы двигателей за милю. Больше красные не будут бить наших как уток. Помнишь, Эл, что Чарли рассказывал? Это один из наших тест-пилотов, — пояснил он мне.

— Да. Это было жутко, — сказал Эл. — Когда «Сейбры» пришли, стало попроще, а до этого это была не война, Фрэнк, это было избиение. Там перед каждым вылетом провожали как в последний путь. У всех завещание лежало.

— Но «Сейбры»-то всё исправили?

— Куда там! Меньше слушай этих уродов. Всё равно задница была. Только не такая глубокая, как на «Мустангах».

— И заметь, — сказал Эл, — первый МиГ сбили не они. Первый МиГ сбили на нашем «Пантере», в пятидесятом. Про это в газетах было три строчки. А «Сейбры» красовались во всех газетах. Ох как наверху горели задницы от этого.

— Потому что после этого «Пантер» МиГа не догонял ни разу, — сказал Дон. — Прямое крыло. Мы им «Кугуар» сделали, со стреловидным, — так пока довели, война кончилась.

— Но теперь-то у нас будут ракеты. Правда, наверняка не долго. Фрэнк, не верь газетам! Никогда не верь газетам. Эти красные твари не глупее нас. Нет, совсем не глупее.

— Ну а что, что с «Райджелом»-то? Его прикрыли, и всё? — вернул я разговор в то русло. — Или что, только те, что под крыло, у вас и остались?

— Да, всё, что делают для армии, нас не касается. Как и для флота теперь. По ракетам флот у нас ничего не заказывает. Только у Мартина.

— Я читал, в прошлом году какой-то важный бош там поймал пулю, — сказал я. — Вроде как он на нашу ракетную программу работал.

Дон посмотрел на меня, потом на свою бутылку, потом опять на меня.

— Нам это, конечно, говорить нельзя, — сказал он. — Да только вся отрасль до сих пор в грогги. Этот парень, фон Браун, на нём держалось очень многое. Год назад думали — полгода, и выправится. Год прошёл.