Доли в верфях. Они мне нужны быстро и дёшево, а сейчас, пока по-настоящему не бабахнуло, цены там смешные. Через полгода на континенте будет очередь лет на пять и совсем другие деньги.

И Япония, которая важнее всего остального. Купить там нельзя, значит, нужны местные, через которых это делается. Как — я пока не знаю.

Я вернулся к столу.

— Теперь по приложению А. Ты собрал мне реестр судов, а мне нужен реестр людей. По каждому владельцу из графы без занятости: заложено ли судно и кому, когда кончается кредитная линия, кто делит имущество, кто разводится, у кого нет наследников, кто зимой не вытянет стоянку.

Феликс перестал писать.

— Вы хотите знать, кому нужны деньги до Нового года.

— До Рождества, — сказал я. — Твой маклер выразился точнее.

Он записал уже другим почерком, быстрее.

— Это можно сделать из банка, мистер Уилсон. Не выходя из здания.

— Именно поэтому я прошу тебя, а не судового брокера. И запомни: ты ни у кого не спрашиваешь, сколько стоит зафрахтовать танкер. Ни у кого и никогда. Ты смотришь долги.

— Понял.

— Второе. Ты две недели пил на Балтийской бирже за мой счёт. Три фамилии, самые толковые. Проверь их сам, а одного привези сюда.

— Мистер Уилсон, они не поедут…

— Сделай так, чтобы поехали. Мне нужен один.

Я взял из папки верхний лист и посмотрел на дату первой редакции. Он проследил за моим взглядом и не сказал ничего.

— Десять тысяч ты заработал. Скажи Ларе, она всё оформит сегодня же.

— Спасибо, мистер Уилсон.

— И последнее. Доклад проведи через канцелярию банка. Зарегистрируй входящим, подшей в дело, дату проставь как положено.

Феликс моргнул.

— Он же в одном экземпляре. Я сам так его и составлял, чтобы…

— Феликс, это не секретные документы, которые мы собираем, чтобы продать русским. Это насквозь открытые данные, которые ты обобщил по заказу клиента, планирующего диверсифицировать свой бизнес. Вот пусть они так и лежат. В деле, с номером и с датой.

— Понял, мистер Уилсон.

Дверь за ним закрылась.

Я сел и минуту смотрел на закрытую папку.

Флот у меня будет. И когда он будет, в его трюмах поедет либо чужая нефть, и тогда я возчик на проценте, честный, уважаемый и с фиксированной ставкой, либо моя собственная.

Простым перевозчиком я быть не хочу. Ближний Восток — это пороховая бочка, и каждый раз, когда евреи с арабами будут выяснять, кто тут самый семитский семит, рынки будут танцевать сарабанду с однозначной тенденцией. Нефть будет только расти.

Так что чем возить я сегодня решил, а вот чьё возить — с этим предстоит разбираться отдельно и не с Феликсом.

Перри появился в моём кабинете в половине четвёртого, злой как чёрт. Помимо всего прочего, ещё и Эмма отчебучила: ни с того ни с сего решила, что молочник ей угрожает, и вызвала полицию. Моему адвокату пришлось разгребать и это.

А через десять минут дверь открылась снова.

— Мистер Уилсон, — сказала Лара. — Из комиссии.

Их было двое.

— Лара, позови Люка и, — я кинул взгляд на настенные часы, — на сегодня меня больше ни для кого нет. Мистер Уилсон уехал. Куда — ты не знаешь.

Мои дизайнерские кресла, пожалуй что, не предназначены для таких посетителей. Что Боб Макалистер, что мистер Дорси оказались… большими ребятами, даже можно сказать, что чрезмерно. Даже странно, «Макдоналдс» ещё не вышел даже на четверть проектной мощности, а его жертвы уже вот они, передо мной.

Хотя, может быть, у этих двоих просто кость широкая? Кто знает.

Макалистер положил шляпу на колено. Дорси свою — туда же.

Люк вошёл через полминуты, посмотрел на гостей, на меня и сел у стены в своей обычной позе, нога на ногу. Открыл блокнот и весь превратился в слух.

Я сел и закурил. Макалистер достал свои и вопросительно поднял бровь; я показал ему на пепельницу. Ну а Дорси оказался большим эстетом, чем мы все тут вместе взятые. Его старая вишнёвая трубка смотрелась в моём кабинете экспонатом из другой эпохи.

Над дверью загудела вытяжка, Люк, умница такая, когда зашёл, перевёл её на полную. Понимания некоторых моментов ему пока не достаёт, а вот внимания к таким вот деталям напротив много. Без вытяжки тут через минуту можно было бы топор вешать. А оно мне надо?

— Мистер Уилсон, — Макалистер откинулся в кресле, устраиваясь, — прежде всего я хочу сказать вам, что мы наслышаны о вашем решении. Насчёт семей.

— Уже?

— В порту всё быстро. — Он развёл руками, не выпуская сигареты. — Это благородно, мистер Уилсон. Я двенадцать лет в этом бизнесе, и мне есть с чем сравнивать. Обычно в таких случаях владелец груза объясняет, что груз тут ни при чём.

— Груз тут действительно ни при чём.

— Вот именно. — Он покивал, довольный. — Но вы всё равно готовы настежь распахнуть бумажник. И это ещё и смело. Вот так вот, через голову мистера Анастазио. Тони ведь для этих людей царь и бог, вы знаете? Особенно когда дело касается денег. Он это очень любит. Чтобы благодетель был один и чтобы все знали какой.

Перри, и до этого смотревший на моих гостей внимательно, казалось, весь превратился в один цепкий взгляд. Он как будто даже моргать перестал. С него буквально можно ваять статую внимательности.

— Да и ваша репутация, она широко известна в нашем узком мирке, — Макалистер прищурился от света и чуть сдвинулся в кресле, — до нас дошло, что в заводоуправлении вашего завода в Баффало профсоюзу отдадут чуть ли не целый этаж. Это сильно, мистер Уилсон. Немногие сегодня готовы вот так идти на сотрудничество с профсоюзами. Не боитесь, что вас окрестят социалистом?

Я посмотрел на Перри, его лицо вообще ничего не выражало. Вот буквально стена.

Люк перестал писать и поднял голову.

Я загасил сигарету и положил обе руки на стол.

— Господа, давайте ближе к делу. Поверьте, я и без вас знаю, какой Фрэнк Уилсон кругом замечательный.

Стало так тихо, что было слышно вытяжку.

— К делу так к делу, — сказал Дорси, не отрываясь от блокнота, и, договорив, поднял глаза. Мы с Перри повернулись к нему одновременно.

— Мистер Уилсон, ваш груз сейчас завис, и возможно, что надолго, пирс закрыт, и мы оба понимаем, что это не последняя ваша неприятность на этом причале. И надо бить первым. Не дожидаясь эксцессов, подавать иск о возмещении ущерба из-за простоя груза.

Перри перестал писать и поднял голову.

— И зачем это вам? — спросил я.

— Затем, что у нас есть право вызвать любого человека в этом порту к себе для дачи показаний под присягой, и мы этим правом пользуемся три года. — Дорси говорил ровно, будто читал по своему блокноту, хотя в блокнот он не смотрел. — За три года никто ничего не вспомнил. Ни один. Потому что мы не суд, мы комиссия. И очень ограничены в возможностях, на самом деле. А вот если дело перейдёт в другую плоскость, если будет иск, если будут истец и ответчик. Тогда система заработает по-другому. И у нас будет куда больше возможностей наконец прижать Тони Анастазио.

— То есть я вам нужен в роли жертвенного агнца, которого заколят на алтаре? А ради чего? Для чего мне это? И почему на моём столе нет повестки от вас, а есть вы в моём кабинете?

— Потому что если станет известно, что иск придумали в комиссии, то это уже не иск потерпевшего, а травля профсоюза руками штата. Такое дело разваливается на первом же заседании, и разваливаем его мы сами, своими руками, просто тем, что мы к нему причастны. Чтобы шестерёнки закрутились, инициатива должна исходить от вас.

Люк посмотрел на меня.

Я не пошевелился, и он снова принялся писать.

Макалистер за всё это время не сказал ни слова. Сидел и вертел шляпу на колене.

— А мне что за радость от этого? — спросил я.

— Во-первых, это законный способ защищать свои права. — Дорси загнул палец. — Вы владелец груза, вам мешают этот груз получить, и вы идёте в суд. Ни одному человеку в этой стране такое не в упрёк.