Она нервно усмехнулась.

— Козла, — окурок полетел в траву, — он хоть и олень, но всё-таки козёл.

Всё это время позади нас, ярдах в семидесяти, может чуть меньше, стоял неприметный седанчик. Хотя в случае с «Плимутом Савоем» неуважительное «седанчик» неуместно. «Савой» — это как раз уважаемый участник движения. Не чета моей кургузой «Джульетте». Господи, как уже хочется нормальную машину.

Ребекка проследила мой взгляд и обернулась.

— Это что там такое? — Она сузила глаза. — Если это Кевин, я за себя не отвечаю. Козёл, как он меня достал. — Она отшвырнула сигарету и растёрла каблуком. — Багажник открой.

Я не понял.

— Багажник, Уилсон. Открой.

Я открыл. Она нырнула туда, порылась под запаской и вынырнула с монтировкой в руке.

И пошла к седану.

— Кевин! — Голос у неё на осеннем воздухе разнёсся до самого леса. — А ну вылезай из машины, ты кусок бейсбольного дерьма! Вылезай, кому говорю!

Я пошёл следом. Не окликнул, не остановил, от меня вообще ноль реакции. Только лёгкое похрюкивание в попытках сдержать смех.

Потому что тёмный седан за спиной — это никакой не Кевин, а Отис Прайс, которого Клинт приставил ко мне в роли невидимого ангела-хранителя.

Ребекка дошла до седана, вскинула монтировку над капотом, но не ударила. Опустила. Обошла машину и наклонилась к водительскому окну.

Стекло опустилось.

— Вы что-то хотели, мисс?

Я подошёл ближе. Да, за рулём сидел Прайс. Тёмное пальто, невозмутимое выражение лица.

И смотрел он на Ребекку снизу вверх с вежливым недоумением человека, который первый раз в жизни её видит. Ай красавчик, ну молодец! Умеет Клинт подбирать людей, надо выписывать чек на Рождество, ой надо.

Ребекка выпрямилась. Монтировка в её руке смотрела уже в землю.

— А где Кевин? — спросила она.

«Дома, блин, остался, один», — чуть было не сказал я, но вовремя сдержался.

Я забрал у неё монтировку — бережно, двумя пальцами, как забирают ножницы у ребёнка. Прайс перевёл взгляд на меня, потом на машину впереди, потом на Ребекку.

— Молодые люди, у вас что-то с машиной? — сказал он. — Я видел этот ваш манёвр с оленем. Лихо. Помощь нужна?

— Нет, спасибо, — сказал я. — Не думаю, что там есть с чем справляться.

— Ну, как знаете. Но я бы на вашем месте проверил скаты. Мало ли что на обочине было.

— Спасибо. Мы так и сделаем.

Он кивнул, поднял стекло и тронулся. За поворотом габариты мигнули и погасли. Не уехал. Встал и ждёт, пока мы поедем дальше.

Ребекка проводила его взглядом.

— Не Кевин, — сказала она наконец.

— Ага, — согласился я. — Ладно, поехали отсюда.

Когда мы подошли к машине, выяснилось, что Отис нас сглазил. Правое переднее колесо действительно оказалось пробитым. Надо менять, да.

Я кинул пиджак на заднее сиденье, закатал рукава и достал балонник и запаску. Рыжая было дёрнулась к ключам, но я её остановил. Вот ещё делать мне нечего, дать девчонке менять колесо. Это какой-то позор на самом деле для мужика. Позволить даме что-то подобное делать. Пусть она даже знает и умеет как. Да, это по будущим понятиям этой страны всякая ересь типа мизогинии, сексизма и навязывания гендерных ролей.

Но… мы не в штате Нью-Йорк образца две тысячи какого-нибудь года, а в благословенные пятидесятые. Так что, мисс Моррисон, не надо пачкать ваши прелестные ручки, маникюр попортите.

— И кто же этот Кевин, — сказал я, налегая на домкрат, — на которого ты с холодным оружием пошла?

— Никто.

— И всё-таки. Чем же знаменит этот никто?

— Тем, что он козёл. — Она стояла надо мной, засунув руки в карманы. — Это брат Дьюи Фолана, третьего запасного питчера «Доджерс». Они в «Босерте» вечно трутся, у них этот отельчик считай что база.

— Знаю.

— Мы с ним познакомились в прошлом году. На их банкете по случаю победы в Мировой серии.

— Как ты туда попала, мне интересно знать.

— Колесо давай меняй, холодно тут стоять. — Она переступила с ноги на ногу. — Как попала, как попала. Не важно. Ну и вот. Поначалу был нормальным парнем, а оказался козлом.

А вообще это неудивительно. Папочка вечно говорит, что вокруг меня одни уроды. «Ребекка, доченька, — передразнила она пока ещё лично не знакомого мне лоббиста атомной энергетики, — почему каждый следующий мужчина рядом с тобой хуже предыдущего? Ну почему ты поругалась с Джошем? Такой был приличный парень. Методист, нашего круга, блестящие перспективы. Мы с матерью были просто разбиты». И что характерно, Уилсон. Он же прав. Каждый и правда хуже предыдущего.

— Значит, и я тоже? Получается, я хуже этого Кевина?

Она помолчала.

— Ты? Конечно! Кевин украл моё время. А ты сердце. Душу ты у меня украл, Уилсон!

— Вообще-то это не я начал на тебя кидаться со словами, что я лучше как гонщик. И тогда в гостинице ты сама мне ключи отдала. От сердца и души. Тебя никто не заставлял мне машину отдавать. А теперь, значит, украл.

— Именно так! Уилсон, именно так.

— Ладно, мы закончили, поехали. Жертва ограбления, блин. «Хадсон» я тебе не верну, можешь не пытаться меня разжалобить.

— Жмот! Вот теперь я уверена, что ты хуже Кевина.

— Мне тебя оставить тут дожидаться Кевина?

В ответ она фыркнула и села в машину, и дверь снова закрылась, мягоооонько.

В Миддлтаун мы въехали около восьми. От радиостанции Хайленд-авеню забирает в гору и мои губы сами собой расплылись в улыбке. Наш дорогой мэр наконец-то выполнил часть своих обещаний и я любовался на новые фонари и свежую дорожную разметку.

Улица к этому времени уже затихла, кроме YMCA. В старом особняке Клемсонов и в новом корпусе, который к нему пристроили два года назад, горели все окна, вдоль тротуара стояли машины, а на ступенях курили парни в пиджаках с подложенными плечами и девчонки в пышных юбках. Из приоткрытых окон на пол-улицы гремел рок-н-ролл, и пожилой господин в дверях, судя по всему распорядитель вечера, стоял с таким лицом, будто его не слышит. Дальше окна светились за задёрнутыми шторами, над входом в синагогу горел фонарь, у Дженкинсов за занавеской бубнил телевизор. У нас свет горел только внизу, на кухне и в столовой, и ещё над крыльцом, где Марта всегда оставляет лампу, если ждёт.

Ворота я открыл сам. Ребекка из машины не вылезла, сидела, подобрав под себя ноги, и разглядывала дом, пока я возился с засовом. По-хорошему, надо, как только появится возможность, сделать нормальную электронику, чтобы не вылезать из машины, а пользоваться пультом.

Хотя… когда это станет реальностью, у мистера Фрэнка Брайана Уилсона Третьего должно быть такое состояние, что он точно будет жить не здесь и не так. Уже сейчас за мной тенью ходит охрана. А что будет лет через десять? То-то же…

— Это всё твоё? — спросила она, когда я вернулся за руль.

— Моё и дядино.

Формально моё, конечно, но волю покойного отца я исполняю. Так что да, по сути и дяди Брайана тоже.

Я подогнал «Джульетту» к боковому входу, под навес на колоннах, который строили ещё для карет, и Ребекка задрала голову.

— Ну конечно. Колонны. Я так и знала, что у тебя будет что-нибудь с колоннами.

— Это не я. Дом строили, когда сюда ещё приезжали в каретах, и дамы не хотели мочить туфли.

Марта нас ждала. Я ей звонил что буду к ужину, а про гостью сказать как-то не собрался, так что встретила она нас на крыльце, в фартуке, и смотрела при этом мимо меня.

— Добрый вечер, Марта. Это мисс Моррисон, она у нас погостит.

— Добрый вечер, мисс. — Марта посторонилась, пропуская нас в холл, и спросила уже у меня: — Мистер Уилсон, какую комнату готовить для нашей гостьи? Гостевую внизу?

— Рядом с твоей спальней, Уилсон, — ответила Ребекка раньше, чем я успел открыть рот.

Марта возвела очи горе и пробормотала по-чешски: «Иисус-Мария, без свадьбы! Мне надо молиться за её душу». После чего ушла наверх стелить, ступая по лестнице так, чтобы в столовой было слышно каждую ступеньку.