— Слушаю.

— Перри, это Фрэнк. Я в больнице в Хантингтоне, это на Лонг-Айленде. Со мной всё в порядке. Девушку сбило машиной, я привёз её сюда, состояние тяжёлое. За рулём был я, трезвый, машина чужая, взята с согласия хозяйки. Рядом стоит полицейский и расспрашивает. Я ответил только о месте происшествия и всё. Больше ни на какие вопросы не отвечаю и жду тебя.

Он не переспросил ни слова. Я слышал, как он чем-то шуршит, — наверное, уже искал карандаш.

— Имя своё назвал?

— Конечно. Он его и так списал из журнала.

— Правильно. Выезжаю. Хантингтон, говоришь? Эмма, милая, не спрашивай ничего, — сразу осёк он меня, — дай-ка мне карту. Та-а-ак, где тут эта дыра, в которую ты угодил…

Зашуршала карта.

— Нашёл. Час, может, чуть больше. Предложит проехать — соглашайся и не спорь на месте. Выезжаю.

Я положил трубку.

Кэм всё стоял у дверей, спиной ко мне, и разглядывал то, из-за чего сюда приехал: брошенный поперёк входа открытый красный «Хадсон», в который засекался боковой дождь.

Потом он посмотрел на меня, на Кэрол и сказал то, что я и ожидал услышать.

— Мистер Уилсон, нам нужно проехать в участок. Мисс, — он приложил руку к фуражке, — вас этого не касается, оставайтесь тут.

Ехали мы четыре минуты.

Участок стоял в центре, недалеко от старой ратуши, и снаружи это был обычный дом в два этажа, каких на Мэйн-стрит стояло ещё десяток. Внутри горел свет, за стеклом двери виднелся стол, и на столе лежала чья-то фуражка.

— Уилсон, Фрэнк. Привёз девушку в госпиталь. От вопросов о девушке отказался, ждёт адвоката, — сказал Кэм дежурному, как только мы вошли.

Человек за столом писал минуты полторы, не поднимая головы, и я успел рассмотреть его как следует. Лет пятьдесят с небольшим, сержантские нашивки, рубашка застёгнута на все пуговицы в два часа ночи. Служака, обычный-типичный. Это не хорошо и не плохо. Это… никак.

Сержант старательно всё записал, надел колпачок на ручку и посмотрел на меня.

— Кофе будете?

— Нет, спасибо.

— И правильно. Кофе у нас говно. — А затем он всё-таки налил себе из кофейника, стоявшего на плитке, наверное, с вечера. — Садитесь, мистер Уилсон.

Он показал рукой в глубину дежурной части, где вдоль стены шли две решётки, и обе двери стояли открытые. Я прошёл туда и сел на лавку.

Дверь так и осталась открытой.

Я отметил это про себя и остался сидеть. Встать и выйти в коридор мне никто не мешал ровно до той секунды, пока я не встану, — а после она называлась бы уже совсем иначе.

Сержант принёс свою кружку, поставил её на пол у решётки и сел на стул с той стороны, боком, положив локоть на спинку.

— Значит, так, — сказал он. — Сначала то, что я обязан сказать. Вы её довезли живой. Мардж говорит, счёт там шёл на минуты, а вы её довезли. Это правда, и это, скорее всего, останется правдой к утру. Вы молодец.

— Спасибо.

— А теперь то, что я обязан сказать дальше. — Он отпил из кружки. — Что у меня есть на эту ночь? Девушка с проломленной головой и чёрт знает с чем ещё. Мужчина, который её привёз. Кровь на этом мужчине, много. Машина, на которой он её привёз, не его. Кэм заглянул в бардачок, там регистрационная карточка на некую Ребекку Моррисон, и этой Ребекки Моррисон у меня в участке нет. Есть только он.

Он подождал.

— Это всё, мистер Уилсон. Больше у меня нет ничего. Ни второй машины, ни водителя, ни свидетелей.

Он поставил кружку.

— И знаете, что самое смешное? Я вам верю. Вот прямо сижу и верю. А написать в рапорте я могу только то, что у меня есть.

Тут в дежурной части заговорила рация.

Сквозь треск разбиралось плохо, но разбиралось, и главное я услышал сам, раньше, чем сержант успел повернуть голову. Что проехали. Что от въезда и до самого конца. Что чисто.

Сержант поднялся, дошёл до аппарата, снял микрофон с крючка и нажал клавишу.

— А второй раз проехали?

Ящик потрещал и ответил.

— Понял, — сказал сержант. — Возвращайтесь.

Он повесил микрофон и вернулся к решётке, но садиться не стал.

— Наша машина с Вандербильта, — сказал он. — С той стороны, где кусок старого шоссе оставили. Знаете такое место?

— Я сам его и назвал вашему офицеру.

— Вы всё слышали не хуже меня. — Он смотрел на меня без всякого выражения. — Никого. Ни машин, ни людей, ни разбитой машины, ни битого стекла на дороге. Пусто, мистер Уилсон. Как в церкви в понедельник. Только окурков этой гадости по обочине набрали полную горсть, от неё уже спасу нет. От вас, кстати, ею не пахнет, что вам безусловно в плюс.

Логично, на самом деле. Тамошняя публика, учитывая травку, конечно, дала по тапкам. Интересно, Ленни убрался оттуда? По идее должен.

— Мистер Уилсон, — сказал сержант. — Я не знаю, что там у вас за история. Может, вы кого-то покрываете. Может, вы просто человек аккуратный и решили без юриста рта не открывать, тоже понимаю. Но вы поймите и меня. Пока вы молчите, у меня на всю округу один человек, который был там, где всё случилось. И это вы.

Он наклонился вперёд.

— Так что будем говорить или в молчанку играть?

Я поднял на него глаза.

— Сержант, я дождусь своего адвоката.

Он посмотрел на меня ещё немного. Потом кивнул и встал.

— Дело ваше.

Он ушёл к столу, и я слышал, как он говорит там что-то Кэму, и как скрипит стул, и как в другом конце здания кто-то стучит одним пальцем по машинке.

Дверь камеры так и стояла открытая.

Голос я узнал раньше, чем увидел его самого.

Он шёл со стороны входа, поднимаясь и опадая, и звучало в нём не что-нибудь, а то самое, что появляется у Ленни на третьей минуте номера, когда зал уже его и можно позволить себе всё. Ему что-то отвечали. Он отвечал на ответ.

Ну а потом, кто бы сомневался, вторая камера рядом со мной оказалась занята. Ленни, Ленни, Ленни. Ну почему я не удивлён?

Он успел повернуть голову и увидеть меня в камере, и лицо у него сделалось такое, будто ему только что объявили о смерти близкого человека, а потом успокоили, что это шутка!

— Фрэнк!

— Иди-иди, — сказал ему конвойный.

В итоге мы оказались рядом, разделённые только решёткой.

— Вот ты зря думаешь, что я тут дурака валяю, — сказал Ленни, взявшись за прутья. — Я с твоей подружкой рыжей сюда приехал как раз затем, чтобы показания дать! Фрэнк, ты понимаешь, в кого я превращаюсь? Ленни Брюс сам, по собственной инициативе, приезжает в полицию!

— Ну так, а чего не дал, как хотел?

— А потому что тут сатрапы! — Он оторвался от решётки и повёл рукой вдоль коридора, как ведут по залу. — Сатрапы! Кровопийцы! Душители, мучители!

Он остановился.

— Так, ладно. Это уже не мой жанр.

Полицейский, сидевший в двух шагах, поднял голову от бумаг.

— Брюс. Ты хочешь, чтобы мы тебе ещё что-нибудь в протокол вписали?

— Ленни, — сказал я. — Да, тише.

Он развёл руками и сел на лавку.

Минут через двадцать входная дверь открылась снова, и по коридору пошли шаги, которые я узнал.

Перри остановился в проходе.

Он посмотрел сначала на меня. Потом на Ленни. Потом ещё раз на меня.

Стоял он так секунды три, не снимая шляпы, и за эти три секунды на лице у него успело смениться примерно всё. Сначала он увидел мою рубашку, и в лице появилось то, ради чего я, собственно, ему и звонил. Потом он увидел, что дверь моей камеры открыта, и это его слегка отпустило. А потом он повернул голову вправо, увидел за решёткой Ленни Брюса и на секунду закрыл глаза.

— За это недоразумение, — сказал он, — залог тоже нам платить?

Ленни развёл руками и пожал плечами.

Я вздохнул, как вздыхают люди, у которых нет выбора.

Городской судья Хантингтона занимал второй этаж той же ратуши, мимо которой меня везли ночью, и на всё про всё у него ушло минут двенадцать. Меня он отпустил под обязательство явиться по вызову, Ленни — под залог, а деньги Перри отсчитал клерку внизу из своего бумажника, с таким лицом, с каким платят за разбитое в чужом доме окно.