На улицу мы вышли в начале десятого.

Ночной дождь кончился давно, но с карнизов ещё капало, и Мэйн-стрит после него выглядела вымытой. Пахло мокрым асфальтом и откуда-то хлебом. Через дорогу открывали аптеку, поднимали навес, и человек в фартуке выставлял на тротуар щит с мороженым.

Перри остановился на второй ступеньке.

Он ничего не сказал и ничего не показал, просто перестал идти, и я посмотрел туда же, куда смотрел он.

У обочины, чуть в стороне от входа, стояли две машины. Чёрный «кадиллак», «Флитвуд Сиксти Спешл» этого года, и за ним «бьюик» тоже чёрный, оба носами в одну сторону, оба с работающими двигателями. У «кадиллака» задние стёкла поднятые, а водительское опущено, и водитель сидел, положив локоть на дверь, и смотрел прямо перед собой.

От «бьюика» к нам пошёл человек.

Лет сорока, в плаще, без шляпы. Он остановился на тротуаре, не поднимаясь на ступеньки, и подождал, пока мы спустимся сами.

— Мистер Уилсон.

— Да.

— Вас просят уделить несколько минут. — Он показал ладонью на первую машину, и интонация, с которой он это сказал, диссонировала со словом «просят», так не просят мил человек, никогда и нигде. — Вас довезут, куда скажете.

— Мистер Уилсон едет со своим адвокатом, — сказал Перри.

— Разумеется, сэр, — только и бросил громила.

Ленни стоял позади нас и открыл было рот.

— А этого джентльмена мы возьмём к себе.

В салоне пахло табаком и кожей, и на заднем сиденье сидел один человек.

Немолодой, тяжёлый, в тёмном костюме и белой рубашке и с галстуком. Притом воротник был уже грязноват. Рубашка видно что новая а вот воротничок не хорош. Очевидно что этот грузный тип с очень характерным лицом как оделся вчера утром так и проходил в одной и той же одежде, очень дорогой одежде, вплоть до нынешнего утра.

Он подвинулся, освобождая место, и мы сели: я рядом с ним, Перри с краю.

Дверь закрыли снаружи.

— Вы знаете, кто я?

Говор у него характерный. Я слышал его, и слышал часто. Вот только от усталости и стресса не сразу разобрал откуда. Впрочем, через секунду всё стало на свои места. Калабрия, конечно.

Ответил Перри:

— Альберт Анастазия, — сказал он. — Не знал, что вас уже выпустили.

И, не меняя тона, повернулся ко мне:

— Фрэнк, познакомься. Брат нашего дорогого партнёра по фонду помощи пострадавшим.

Мило. Вчера Клинт (и всё-таки где он шляется?) в красках расписал контору этого товарища, а сегодня, примерно через сутки после того разговора, я сижу у него в машине. Хорошо хоть со свободными руками и не с кляпом во рту.

Альберт Анастазия посмотрел на Перри и добавил к его словам:

— В апреле вышел, раньше чем планировали выпустить. Не смогли ничего накинуть сверху.

Потом повернулся ко мне.

— А кто вы, я знаю. Мне сказали ночью. Вы назвали своё имя моему человеку, там, на дороге, чтобы он вас пропустил. Он его запомнил и повторил мне как только добрался до телефона.

— Как он, — спросил я, — ему хорошо досталось?

— С Лукой всё в порядке. Можете не переживать.

— А с тем, кто это всё устроил? Надеюсь, он сейчас не в багажнике двух ваших машин лежит?

Охранник на переднем сиденье аж хрюкнул.

— Нет, но с ним уже поговорили.

— Рад за него.

Машина тронулась.

— Моя племянница жива. Благодаря вам, мистер Уилсон.

На две-три секунды в салоне больше ничего не происходило.

— Девочке удалили селезёнку, — продолжал он. — Врач говорит, довезли бы на двадцать минут позже и было бы поздно. Руку ей сложили, голову зашили. Мы перевезём её в лучшую клинику города. Так что всё с девочкой будет в порядке. Врач сказал что к свадьбе ничего не останется.

— Это хорошо что до свадьбы заживёт, — задумчиво сказал я, — красивым женщинам шрамы ни к чему.

— Вы мне сделали сегодня подарок, мистер Уилсон. Самый дорогой из всех, который возможен. Жизнь моей племянницы.

За окном прошла аптека с навесом, потом заправка, потом кончился город.

— Марион, — сказал он. — Дочь моего брата Тони.

Он выдохнул и полез в карман за сигаретами, не нашёл и коротко выругался, и в ту же секунду с переднего сиденья, не оборачиваясь, ему подали через плечо пачку и зажигалку. Он прикурил, опустил стекло на два пальца и выпустил дым туда.

— В больнице её записали по матери. Лакуа. Это была моя идея, чтобы девочки, и Марион и Луиза, везде звались по девичьей фамилии Роуз, жены моего брата.

Он положил зажигалку на колено.

— Тони с Роуз были против оба. «Ты и так приставил к ним своих громил, к чему ещё этот глупый маскарад», говорят они. Надо, говорю. Не понимают. Даже Тони не понимает до конца.

Он повернул ко мне голову.

— Мистер Уилсон. А вы бы повезли в больницу племянницу Альберта Анастазии?

— Конечно, — сказал я. — Какая разница?

— Ах, ну да. — Он кивнул сам себе. — Всё забываю, кто передо мной. Это для вас нет разницы. А для простого парня, который знает, кто такой Альберт Анастазия, разница есть. А ну как она умрёт у него в машине. Я же спрошу с него за это. Я спрошу… И я в затруднении, мистер Уилсон. Я ненавижу быть должником.

Он помолчал.

— Поэтому я скажу Тони всё, что нужно. И вам скажу. Мне не нужны два дохлых докера в моём порту. И мне не нужны проблемы с вами.

Он стряхнул пепел в опущенное стекло.

— Это был заказ, мистер Уилсон. Который пошёл не по плану.

Машина шла ровно, и водитель впереди даже не повёл головой.

— И это всё, что я могу вам сказать.

— Мистер Анастазия, — сказал Перри, — мой клиент ни о чём вас не просил и ни о чём с вами не договаривается.

Альберт Анастазия повернул голову и посмотрел на него так, как смотрят на человека, который делает свою работу правильно и вовремя.

— Само собой, — сказал он. — Он и не просил. Я сам сказал. Мне от вашего клиента, мистер Мэтьюз, ничего не надо.

Он отвернулся к окну.

Больше он не сказал ничего до самого конца поездки.

Норзерн-Стейт в этот час стояла свободная. Слева и справа лежал Нассау, новые улицы с новыми домами, одинаковыми до последнего окна, и между ними ещё оставались картофельные поля, которые доживали свой век. Водитель держал шестьдесят, не быстрее и не медленнее. Что характерно, нас никто не обогнал, и мы тоже никого не обогнали. Даже забавно.

Потянулся Куинс с его кладбищами по обе стороны от дороги, четверть часа подряд, холм за холмом, и камни на них стояли так тесно, что между ними не прошла бы тачка.

Потом кладбища кончились, и начался Бруклин.

Улицы стали уже и темнее, с бельём поперёк дворов и лавками в первых этажах, машина сбавила и дальше шла от светофора к светофору, через каждые два квартала. Никто в салоне не сказал ни слова и на этот счёт.

Дома стали ниже, потом пошёл коричневый камень, потом впереди открылось небо, какое открывается только там, где за домами вода.

На Монтегю мы свернули с Клинтон.

Машина остановилась у ступенек гостиницы и тот смешливый охранник быстро выскочил и открыл нам с Перри дверь. Через секунду мы с ним уже дышали бруклинским воздухом.

Швейцар «Босерта» сделал шаг от вращающейся двери и замер.

Он смотрел не на меня. Он смотрел на чёрный «кадиллак», на второй чёрный автомобиль за ним и на человека в плаще, который вылез с переднего сиденья и придержал мне дверь, и всё это заняло у него ровно то время, за которое я поднялся по трём ступенькам. Интересно, взгляд у парнишки кричит о том, что эти ребятки ему знакомы. Надо что ли расспросить его. Хотя… зачем?

Потом он вспомнил про фуражку и тронул её.

— Мистер Уилсон.

— Доброе утро.

Из второй машины выбрался Ленни, посмотрел на фасад в четырнадцать этажей и присвистнул. Потом, впрочем, быстро нашёлся:

— Так, я свой лимит на общение с вами выбрал на неделю вперёд. Фрэнк, Перри, рад был увидеться. Не надо долгих прощаний.

Тут он вскинул руку, затормозил проезжавшее такси и был таков.

Ну а Анастазия с охраной уехал в сторону порта.