Так, быстро прикинул я в уме: с Картахены он мне не звонил, я ему тоже. Он тогда обиделся, я решил, что это ненадолго, а потом всё как-то завертелось. И вот мой дорогой любитель бабочек и термитов позвонил сам.

— Дядя.

— Фрэнк. — Голос у него шёл через треск, но бодрый, даже слишком. — Ты дома или в конторе? В конторе, раз я тебя нашёл. Слушай, я завтра буду в Нью-Йорке.

— Завтра?

— Завтра. Утренним. Или дневным, там видно будет, я ещё не брал билет. — В трубке что-то стукнуло, будто он переложил её из руки в руку. — Нам нужно поговорить.

Я подождал, не будет ли продолжения. Продолжения не было.

— О чём?

— При встрече, Фрэнк. Это не телефонный разговор.

Хмм, а вот это странно. И совершенно не похоже на человека, который по междугородной сорок минут объяснял мне разницу между африканскими термитами и Reticulitermes flavipes, а однажды позвонил из Монреаля исключительно затем, чтобы сообщить, как именно месье Ганьян обозвал Кусто.

— Хорошо, — сказал я. — Приезжай.

— Всё, не трать деньги, я звоню с почты. До завтра.

И повесил.

Я подержал трубку, послушал гудки и положил её на место.

В десять приехал Перри с иском к судовладельцу и стивидорной конторе за простой груза. Я всё прочитал, нашёл опечатку в названии собственной компании и подписал. Перри забрал бумаги и уехал подавать.

К четырём Лара забрала малый зал для совещаний. Стол вынесли в коридор, стулья выстроили вдоль стены, и получился длинный пустой проход от двери до окон.

Пятерых соседей по этажу я позвал сам, за четверть часа до начала. Рекламное агентство «Перцы». Прошлым летом их было трое, они сидели в двух комнатах, и очереди из клиентов к ним не стояло.

— Дело на полчаса. Сядете и посмотрите. Говорить ничего не надо.

— А что смотреть-то? — спросил Руби.

— Женскую одежду. Вы мне нужны не как рекламщики, а как пятеро мужчин, у которых есть жёны и деньги.

Через минуту у всех пятерых на коленях лежали блокноты.

Ларочка всё-таки знает, как правильно со мной работать. Ну или это получилось случайно. Пока глаз не замылился от платьев и красоток, которых эти платья украшают, она показала мне то, что в Кортине было карандашными набросками.

Они вышли по одной, и на каждой сидела шапка. Тёмный каракуль, уши вниз, как положено. Вязаная, крупная, с помпонами на завязках. Комбинированная: верх чёрный кожаный, изнутри мех. И четвёртая, тоже вязаная, темнее. А на всех четырёх — высокие, до колена, сапоги на молнии сбоку.

Справа заскрипел карандаш. Потом второй.

— Лара. Мне нужен срез рынка по этим шапкам и сапогам. Что похожего есть в городе и почём. И себестоимость.

Платье — это событие, фотографии и одна страница в газете. А шапку покупает женщина, которая в жизни не слышала ни про какой Милан, потому что в Нью-Йорке в ноябре холодно.

— Люк. Найди мне рекламщиков, которые придумают, как это продавать.

Пять голов справа повернулись ко мне разом.

— Мне нужен конкурс, — сказал я в воздух, ни к кому не обращаясь. — И мне плевать, где сидят исполнители. На Мэдисон-авеню или где-то ещё. Да хоть в Фолс-Сити, штат Небраска. Я выберу лучших.

— Дальше.

Вторым номером у нас шли платья от Алессандры.

Первое розовое, но не тот пудровый розовый, который в этом городе продаётся в каждом универмаге, а такой, что глазам больно. Второе фиолетовое, глубокое до того, что в тени кажется чёрным. Третье жёлтое, и жёлтое на платьях обычно похоже на разведённую горчицу, а это похоже на горчицу настоящую. Талия у всех трёх затянута так, что понятно, где она находится, а ниже юбка идёт широко и стоит сама. Чёрное, с открытыми плечами, надела Лара.

Может, я и ошибаюсь, но моя вторая итальянская подружка сделала тут то, что сама хочет носить. Как будто ребёнка пустили на кондитерскую фабрику, и он придумал себе конфету мечты.

Впрочем, получилось неплохо. У девочки явно есть вкус и понимание, как себя любимую показывать. А показывать ей есть что, так что это работает.

Карандаши справа замолчали все разом.

— Дальше.

А вот финальную часть я сначала не понял.

Первая вышла, и я решил, что вещь на ней сидит неправильно. Плечи узкие, а дальше платье шло от плеча вниз и вширь и нигде её не касалось. Ни талии, ни бёдер. Вторая вышла в таком же, третья тоже. Четвёртая — в пальто, и с пальто вышло то же самое: объём держался сам, и внутри могло находиться что угодно.

Последней вышла Лара, в прямом платье, застёгнутом сверху донизу, с мужским воротником, из костюмной шерсти, из какой мне шьют пиджаки.

— Это что?

— Это Ив.

(В реальной истории Ив Сен-Лоран показал эти вещи в феврале 1958 года, в первой своей коллекции для дома «Диор», куда его взяли главным модельером после смерти Кристиана Диора. Коллекция называлась «Трапеция» и сделала двадцатидвухлетнего юношу знаменитым. — Прим. автора.)

Она прошла до окон и обратно, и я смотрел на неё и видел мешок. Дорогой, отлично сшитый мешок, в котором пропала женщина, которую я вижу каждый рабочий день.

Мне это не нравилось, и объяснить, почему, я не мог даже себе.

И тут я услышал карандаши.

Скрипело в пять рук, торопливо, без остановки. Руби писал, положив блокнот на колено и глядя не в него, а на Лару.

— Достаточно. Спасибо, леди.

Руби встал раньше остальных.

— Фрэнк, ты час назад говорил о конкурсе. Думаю, с одним агентством ты точно сэкономил на посыльном. Мы уже приняли всё в работу.

— Хорошо. — Я тоже встал. — И если победите вы, цена для меня будет минус двадцать процентов от того, что предложат другие.

Руби открыл рот и закрыл.

— Это грабёж!

— Именно, мой дорогой арендатор. Это именно он.

Через полчаса в конторе стало тихо.

Лара вошла ко мне с квитанциями и с конвертом. Платье с мужским воротником она снять так и не успела.

— Четыреста двадцать с надбавкой за срочность. Плюс такси в обе стороны. — Она положила бумаги на угол стола, а конверт отдельно. — Это лежало в третьей коробке. Я не вскрывала, он вам лично.

Плотная бумага, итальянская марка, мой адрес от руки. Почерк я знаю.

Внутри карточка и фотография.

Алессандра лежала на смятой простыне, повернув голову к камере, и смотрела прямо в объектив. Так смотрят, когда хотят, чтобы ты оказался вот здесь. На этих самых простынях.

Волосы она распустила. Больше на ней ничего не было.

Я перевернул карточку. На обороте её почерком было написано:

«Вообще-то я собиралась сняться в белье, которое ты обещал мне нарисовать. Белья нет».

Ну да, я обещал эскизы дважды. и до сих пор так и не сделал.

Хотя… результатом долга стала эта фотография. Так что всё не так плохо.

Я убрал карточку с фотографией обратно в конверт и поднял глаза.

— Лара. А ты что думаешь о платьях?

— О каких?

— О последних.

Она подумала секунд пять.

— В этом я могу дышать. Вы же смотрели «Унесённые ветром», мистер Уилсон? Пояс, грация. Для нас с тех пор мало что изменилось. А вот с этим… может измениться.

Я ждал продолжения, и продолжение пришло.

— А ещё. — Она улыбнулась, и улыбка у неё вышла лукавая. — Это легко снять, когда нужно.

Я ждал.

— А когда очень нужно, — сказала она, — можно и не снимать.

И подцепила подол двумя пальцами.

Не высоко. На ладонь, может, на полторы, ровно на столько, чтобы я понял, что она про это подумала и решила сказать вслух.

— Здорово, — сказал я и улыбнулся ей в ответ. — Я рад за твоего будущего мужа.

— Какой же вы, мистер Уилсон… такой!

— Такой — это какой?

— Такой!

И вылетела из кабинета.

К музею я подъехал в три.

Это уже третий мой визит в сие богоугодное заведение, и в отличие от первых двух куда как скромный. В первый раз рядом со мной под вспышками фотоаппаратов стоял итальянский посол и Эмма. Потом, когда мы презентовали сокровища «Аточи», над всеми довлел блеск презренного металла.