— То есть нигде нет. У медэксперта только тела. Береговая охрана железо не забирала, они пишут своё и вызывают людей к себе. Сюрвейер от страховщиков был на судне во вторник утром, снимал повреждения по трюму и по грузу, а гак и строп его не интересовали, потому что за такелаж отвечает не он. — Клинт говорил ровно, как читают рапорт, точно так же, как в понедельник на пирсе. — В такелажной кладовой на пирсе списанного стропа за эту неделю не проходило. И на палубе его тоже нет. Я смотрел сам, дважды.

— Могли выбросить за борт.

— Могли, запросто. Железо в порту теряется каждый день, а после того, как под ним подавило двоих, оно теряется тем более. Если бы у меня была только эта половина, я бы к тебе не приехал.

— Есть вторая.

— Есть. — Он придвинул к себе пепельницу Перри и вытряхнул сигарету из своей пачки. — С этим стропом в то утро работали три человека. Двое заводили его на машину на палубе, третий выдал его из кладовой.

— Имена.

— Ковач и Салливан на палубе. Кладовщик Дойл.

Он прикурил.

— Ковач и Салливан дома. Оба. Первого я нашёл вчера к вечеру, второго сегодня утром.

— И?

— И оба в стельку. Просто в дребодан. С женой Салливана я говорил. Она в дверях мне и рассказала всё, Не жаловалась и никого не обвиняла. просто стояла и спрашивала меня, что ей теперь делать. Десять лет, говорит, ни разу. Ни на Рождество, ни когда мать хоронили. У него в среду смена.

Он подержал паузу.

— Она думает, что это от того, что он видел в трюме.

— А ты?

— А я думаю, что он видел в трюме то же самое, что видели ещё полторы сотни человек, и полторы сотни человек вчера вышли на работу.

В кабинете стало тихо. За стеной, в ресторане, кто-то засмеялся и тут же смолк.

— Дальше, — сказал я.

— Дальше Дойл. — Каллахэн посмотрел на кончик сигареты. — Дойла нет.

— В смысле он не вышел на работу?

— В смысле его нигде нет. На пирсе не появлялся, в локале сами ничего не знают. Дома его тоже нет.

— Загулял?

— Нет. Семьи там тоже нет. Дом пустой. Я этого не говорил а вы этго не слышали… — он воровато огляделся, — замок там не замок а так, одно название, перочинным ножиком вскрыть можно. Так вот, по дому видно что они убежали. И убежали в спешке. Так что весь мой опыт подсказывает что искать нам надо как раз этого Дойла. Просто так вот так не бегают.

— Ясно, перри, что там с пирсом.

— Работает со вчерашнего полудня. — Мэтьюз ответил сразу, будто держал эту фразу наготове. — Я стоял там час. Двенадцать бригад, обе стрелы ходят, к вечеру сняли с судна семьдесят с чем-то машин. Если так пойдёт, к субботе трюмы будут пустые, и первые уйдут дилерам в понедельник. Претензий по грузу пока три, все по мелочи, краска.

Всё это я уже слышал сам, из окна, за час до того, как спустился. Но услышать своими ушами и услышать от Перри — разные вещи, и я кивнул.

— Что в Хантингтоне?

— В Хантингтоне всё кончилось, — сказал Перри и придвинул к себе пепельницу. — Того, кто сбил девушку, взяли вчера к вечеру. Парень из Коммака, двадцать лет, ехал домой с того же поля и был пьян до такой степени, что до утра не понимал, о чём его спрашивают. Когда понял, рассказал сам, ещё до второго вопроса. Машина отцовская, отца нет, мать работает на фабрике. Ни у окружного прокурора, ни у шерифа вопросов больше ни к кому нет, дело закрывают. Твоё обязательство явиться я снял сегодня утром и бумагу забрал.

— А как она?

— В сознании. — Мэтьюз чуть развёл пальцами. — Я говорил с врачом сам, минут двадцать. Закрытая черепно-мозговая. В себя она пришла утром и с тех пор не уходила, мать узнаёт, на вопросы отвечает. Голень сломана в двух местах, вправили и загипсовали ещё ночью. Два ребра. Больше всего они боялись внутреннего кровотечения и потому первые сутки не обещали ничего, но за сутки ничего не открылось, и температуры нет. Врач сказал дословно: оснований для беспокойства на сегодняшний день не вижу. Больше из него ничего не вытянешь, они дальше этого не ходят.

Дышать стало легче, и только теперь я сообразил, что двое суток дышал не полностью.

— Люк, съезди завтра с утра в Хантингтон и отвези ей цветы.

— Хорошо, мистер Уилсон, — сказал Люк и записал.

Я достал портсигар и закурил. Официант подошёл сам, без просьбы, долил мне кофе, долил Перри и ушёл, и всё это время за столом никто ничего не говорил.

— С этим разобрались, — сказал я, когда за ним закрылась дверь. — Что у нас дальше? Газеты?

— Да, они родимые. Я поговорил с Биллом Уайзманом из Эй-Би-Си, он мне должен по мелочи, и можете не спрашивать, там ничего интересного. Тот позвонил каким-то своим дружкам у Хёрста, те позвонили ещё куда-то. Ничего особенного, обычное дело. В общем, у меня есть фамилия человечка, который принимал материал и плату за него.

— И когда ты его навестишь?

— А зачем я? — Перри повернул голову. — Клинт, ты уже подобрал детектива повнушительнее?

— Конечно.

— Хорошо. Это значит Хёрст. А «Пост»?

— С ними ещё проще. У них в Лос-Анджелесе работает мой старый приятель, мы с ним чуть богу душу не отдали во время «Маркет-Гарден». Крис через неделю будет в Нью-Йорке и всё выяснит.

— А ему скажут?

— Ему? Конечно нет. Но он трахает сестру жены их выпускающего редактора и говорит, что дамочки ну очень болтливые. А у редактора вода в заднице не держится. Так что выяснит.

Музыка в «Хадсоне» отличная. Надо узнать, что ли, кто им поставлял оборудование, и обсудить с Шелби, чтобы эти ребята и нам поставляли.

Мой тёзка Синатра лился из динамиков мёдом, пока я ехал из гостиницы в офис.

В офис я вошёл в двадцать минут девятого, и первое, что увидел, — Лару за её столом с телефонной трубкой у уха и карандашом в руке. Второе — что у стены в приёмной, там, где обычно ничего не стоит, стоят четыре плоских картонных короба, перевязанных бумажным шпагатом. Их даже не вскрывали.

— … да, я поняла. Я перезвоню. — Лара положила трубку. — Доброе утро, мистер Уилсон. Мистер Мэтьюз будет к десяти и просил передать, что бумаги у него готовы, все. Люк выехал в семь, звонил с дороги.

— Доброе.

— Мистер Уилсон, вы позавчера переносили…

— Наше милое маленькое шоу на завтра, которое оказалось в итоге вчера, — подхватил я её слова на полуслове. — Да, Лара, я помню. Организуй всё к четырём часам.

— Сколько нужно девушек?

— Сама реши, ты же умная.

— Их можно взять из агентства, но за такой срок они возьмут вдвое.

— Сама реши, я же сказал. И не важно. Вдвое, втрое, сколько скажут. Мне нужны самые лучшие. Не лучшие из тех, кто свободен, а просто лучшие.

— Мистер Уилсон, это совсем другие деньги.

— Лара, эту коллекцию шьют для лучших женщин этого города. И показывать её должны тоже самые лучшие.

— Я позвоню Фордам, — сказала Лара и уже начала писать.

Я остановился на полпути к своей двери.

— Кому?

— В агентство Фордов, мистер Уилсон. Эйлин Форд, Второе авеню. Больше вам никто четверых к четырём не соберёт.

— Форды, Форды, Форды. Кругом одни Форды, — пробурчал я. — Ладно, может, хоть от этих будет какая-то польза.

— Мистер Уилсон. — Голос Лары звучал игриво.

— Что?

— Вы сказали, что показывать должны лучшие.

— Именно так.

— Там есть вещи и для меня.

Улыбкой, с которой она это произнесла, можно было освещать нью-йоркскую гавань.

— Именно так.

— Значит, и я лучшая?

— Конечно. А ты что думала, я взял тебя только за то, что ты умеешь быстро печатать, знаешь всех секретарш этого города вместе с их любовниками и варишь вкусный кофе? Конечно, ты лучшая.

— Нет, мистер Уилсон, это вы тут лучший.

Да, милая. Но не старайся, я не сплю со своими секретаршами.

Лара ушла к телефону, а я к себе, и не успел снять пиджак, как она постучала и приоткрыла дверь.

— Мистер Уилсон, междугородная. Флорида.

— Кто?

— Ваш дядя.

Я сел и снял трубку не сразу.