На эстраде тем временем встал человек с молотком, и зал начал рассаживаться.

— Сядьте со мной, — сказала миссис Марш. — Здесь всё равно все свои, а мой стол ближе к молотку, я должна видеть, кто поднимает руку.

Стол стоял у самой эстрады, не у окон. За ним уже сидели двое пожилых, которые кивнули мне и больше в нашу сторону не смотрели. Аукционист начал, и с этой минуты мы говорили вполголоса, под цифры, которые он выкрикивал над залом.

— Ваш дядя становится просто другим человеком, когда начинает говорить о насекомых, — сказала она. — Я вам не рассказывала, что он устроил в Джексонвилле? Ой, простите старую дуру, ну когда я могла вам рассказать. — Она засмеялась. — Мы с Брайаном пришли поужинать. Там, знаете, есть чудный ресторанчик с видом на воду, не Лазурный берег, конечно, но обслуживание прекрасное. И мне прямо в середину тарелки, в само фрикассе, спикировала какая-то мелкая дрянь. Так Брайан, вместо того чтобы позвать официанта и попросить поменять блюдо, прочёл мне целую лекцию о том, что это местный эндемик, и прочее, прочее, прочее. Я даже ревновать начала. — Она снова засмеялась.

Первый лот ушёл за сто двадцать долларов. Второй — за двести. Потом на эстраду вынесли тонкую книжку в картонной обложке, с рисунком — три морских существа, в которых я, человек сухопутный, толком никого не опознал.

— О, а вот и мой скромный вклад, — оживилась миссис Марш. — Первый сигнальный экземпляр. «Пинки, Смайли и Чарли». Морской конёк, губка и каракатица. Чарли-каракатицу все зовут осьминогом, он страшно обижается. Тираж был крошечный, а сейчас переиздание, четверть миллиона. Тогда никто и подумать не мог, что мои зверюшки переживут одно издание.

Четверть миллиона тиража, а сигнальный экземпляр один. Взял на заметку.

Аукционист объявил лот как положено: первое издание, оригинальные рисунки автора, автор в зале. Зал похлопал — вежливо, без огонька. Стартовая цена сто долларов.

Я поднял руку.

— Двести долларов от мистера Фрэнка Брайана Уилсона Третьего!

Рука взлетела у окон.

— Триста долларов от мисс Ребекки Моррисон. Благодарю!

— Четыреста от мистера Уилсона.

— Пятьсот, — сказала Ребекка, не поднимая руки, просто в воздух.

— Две тысячи, — сказал я и улыбнулся ей через весь зал.

Аукционист запнулся на середине вдоха. Молоток он занёс не сразу.

Ребекка посмотрела на меня и одними губами, театральным шёпотом на весь зал, произнесла:

— Ты. Псих.

— Я знаю, — ответил я тем же театральным шёпотом, и его тоже услышал весь зал.

Молоток ударил.

На эстраду вынесли следующее. Между лотами она спросила о плёнках — кому вообще пришла в голову идея снимать столько материала про фауну Мексиканского залива.

— Это было наше с дядей общее решение, — сказал я. — У меня в Канаде совместный бизнес. Тамошний партнёр познакомил меня с Ганьяном, а дальше как-то само завертелось.

— И навертелось на пятьдесят миллионов, — засмеялась она. — Брайан говорит, что деньги вас испортили, мистер Уилсон. Но без них не было бы этих плёнок. И картинной галереи, кстати. Когда я смогу её посетить?

— Вы наводили обо мне справки?

Вот дела. Думал, что я тут надзорный орган, а в итоге сам нарвался на аудит.

— Нет, что вы. Зачем мне это? Особенно когда рядом Брайан. Он, конечно, брюзжал, какой у него противно оборотистый племянник, но успехами вашими явно горд. Мне не нужно было наводить справки. Довольно просто внимательно слушать.

Аукционист поднял часы в корпусе из тикового дерева, и на них пошли ставки.

— Вы знаете, Фрэнк, я ведь писательница, — сказала она под стук молотка. — И мне кажется, что правильно не просто показать или рассказать что-то полезное. Правильно сделать это интересно. Так, чтобы не заснуть на лекции, а сидеть с открытым ртом. Про мою троицу я так и рассказываю своим маленьким читателям. А Джон Франкенхаймер — это точно человек, который умеет показывать так, что не оторвёшься от экрана. В отличие от этого Тёрнера.

— Тёрнера?

— Ну да. Судя по тому, что я слышала от Брайана, это была бы просто катастрофа. Тёрнер убил бы ваши плёнки. И вы знаете, я даже облегчение испытала, когда он пропал. Как же хорошо, что Брайан не успел дать денег этому проходимцу.

Вот как. Значит, дядюшка рассказал ей про «режиссёра», но не сказал, что деньги уже отдал. Ну дядя. Профессор, блин, с мировым именем. Ну жук. Ну… термит.

Где-то через полчаса всё закончилось, и гости стали расходиться. Миссис Марш поднялась первой — хозяйка — и подала мне руку для рукопожатия, а не для поцелуя.

— Прилетайте в декабре на Гавайи, — сказала она. — Я буду там, на могиле мужа. Они называют это мемориалом, но я-то знаю. — В глазах у неё стояли слёзы. — Это могила. Одна большая могила. Прилетайте с Брайаном. Тем более что у вас, как оказалось, много знакомых из нашего флотского болотца. Будет с кем поговорить.

— Прилечу, — сказал я.

Я пошёл к выходу через весь зал, мимо столов у окон. Ребекки за ними уже не было.

А «Хадсон» уже стоял у самых ступеней, с работающим мотором.

— Ну и кто тут кого преследует? — спросил я Ребекку, когда сел за пассажирское сиденье.

— Как кто? Ты меня, конечно.

Разбудил меня палец, которым мне методично тыкали между лопаток.

— Уилсон.

— М-м.

— Я тебя всё равно сделаю.

Я перевернулся на спину. Гостиница всё та же, а вот номер другой. Попроще, чем мой, да. Шторы задёрнуты неплотно, и света из окна достаточно, чтобы видеть наши вещи, разбросанные в живописном хаосе. Хм, а интересно, почему чулок Ребекки оказался свисающим с люстры? Раньше я не замечал такой склонности к театральщине.

— Доброе утро.

— Доброе. Я тебя сделаю.

Ребекка лежала на боку, подперев голову рукой. Увидев, что я окончательно проснулся, она притворно ойкнула и прикрыла грудь. Ну да, ну да, сама скромность. Верю как себе.

— И когда же ты собралась меня делать?

— Прямо сегодня!

— Милая леди, не знаю как у тебя, но у взрослых людей есть взрослые обязанности. Которые никуда не деваются от того, что вот такие вот рыжие чертята, как ты, залазят в свой, вернее теперь уже чужой «Хадсон», и увозят взрослого в ночь.

Подушка прилетела мне в лицо раньше, чем я договорил.

— Он мой!

— Вроде молодая, а уже провалы в памяти. — Подушка ещё раз обрушивается на меня. Делать нечего, приходится защищаться. Хватаю свою подушку и иду в атаку. Одеяло слетает с Бекки, и вместе с ним и её напускная скромность.

Пара минут яростного боя, а потом…

— Так, а это уже запрещённое конвенциями оружие! — кричу я, когда она, оставшись без подушки и остатков совести, хватает графин с водой.

Мой крик тонет в воде, которую рыжая выплёскивает на меня, и я перехожу к крайним мерам. Ну или она переходит. Тут уже не разберёшь…

— Значит так, — говорю через четверть часа. Режим скромницы снова включился, и одеялом прикрыто всё аж до глаз. — Днём у меня похороны, потом мне нужно в офис, а потом я еду домой, в Апстейт.

— И что? Ты сбегаешь? Ага, великий гонщик Фрэнк Уилсон сбегает, не приняв вызов!

— Лады, едем в апстейт. Там у меня полноценная гоночная трасса, практически полная копия той, что в Ле-Мане. И машины, на которых имеет смысл на этой трассе гоняться. Не то что твой, ой прости, уже мой «Хадсон».

Скромность тут же снова куда-то улетучивается, и наша с ней «война» начинается заново. Что ж. Как её остановить, я знаю очень хорошо…

Джей-стрит перекрыли от Майртл до самого Боро-холла. Автобусы стояли в три ряда вдоль тротуара, зафрахтованные с вечера, с картонками за лобовым стеклом: 1814. Из них ещё выходили. По надземке над Майртл прошёл поезд, и на полминуты стало не слышно ничего, а когда грохот ушёл, оказалось, что за это время толпа перед собором стала гуще.

«Джульетту» я бросил за два квартала. Была, конечно, мысль скозлить и припарковаться возле гидранта, но, подумав, я решил всё-таки быть приличным человеком.