Из глубины зала, от столов у окон, кто-то помахал рукой.

Женщина, лет пятидесяти, в чёрном, с высокой причёской, и волосы у неё были не рыжие, а тёмно-медные, того цвета, в который рыжие уходят к пятидесяти. Она подняла ладонь ровно один раз, не окликая, и опустила.

— Меня ждут, — сказала Ребекка, и злости в голосе уже не было, только скука. — Приятного вечера, адмирал. Мистер Уилсон.

И пошла через зал к столам у окон, прямая, как в церкви, и на ходу её никто не окликнул, потому что окликать здесь не принято.

Я проводил её взглядом до самой женщины в чёрном. Та что-то сказала, не улыбнувшись, Ребекка что-то ответила, не повернув головы, и обе сели. Мать, надо думать.

Фишер допил свой бокал, поставил его на поднос проходящему официанту, взял с того же подноса полный и взял меня под локоть, легко и очень уверенно.

— Пойдём-ка, Фрэнк. Покажу тебе, где здесь курят.

Курили здесь на террасе. Она шла вдоль всего зала, за высокими дверями, и оттуда, где кончались плиты и начинался газон, был виден пролив — чёрный, с редкими огнями на том берегу, в Коннектикуте. Ветер тянул с воды, и сигару Фишер раскуривал долго, прикрываясь ладонью и фуражкой, которую снял и держал под мышкой.

Я закурил свою и стал ждать.

— Дочка Моррисона, — сказал он наконец, глядя не на меня, а сквозь стекло, в зал, где за столами у окон уже рассаживались. — Ты знаешь, кто такой Моррисон?

— Нет.

— Конгресс. — Он выпустил дым. — Всё, что связано с атомом и требует бюджетных денег, идёт через таких, как он. Эта посудина, о которой сегодня будут говорить весь вечер, — Фишер мотнул головой в сторону транспаранта, — тоже. Там ещё ни киля, ни верфи, а Моррисон уже знает, кто его получит. И на сколько.

Лоббист, понятно. Это только в диких странах коррупция есть. А у нас, в граде на холме, такого зверя не водится. У нас лоббирование. Совершенно легальная и даже комфортабельная штука, которая, если всё делать правильно и в нужное время, приносит тебе колоссальные бабки просто за то, что ты молодец с хорошими связями.

Теперь понятно, откуда у моей рыжей преследовательницы деньги. И примерно понятно, почему она так легко швырнула мне «Хадсон». Легко пришло — легко ушло, папочка ещё подарит.

Может, конечно, всё немного не так. Но пока что я вижу это.

— Красивая девушка, — сказал Фишер. — Бедовая. Отец от неё устал, мать ещё нет. Так что имей в виду.

Он молчал с полминуты, курил, и я ему не мешал. Через стекло было видно, как вдоль столов идут официанты с первой переменой.

— Программу закрывают, — сказал он, всё так же не поворачиваясь. — Ту самую, по которой ты брал «Патрика Генри». Списывать больше нечего, всё, что можно было пустить на слом, пустили, а под резервный флот людей уже держит Морская администрация, не мы. К лету департамент сольют с другим, а много контр-адмиралов там не нужно. Останется один. Не я. Ты не думай, я не жалуюсь. Выслуга есть, пенсия есть. Просто в пятьдесят восемь я умею делать одно дело, а его больше нет.

Вот, значит, что стояло за пятьюдесятью миллионами на весь зал: человек, у которого через полгода не будет работы, показывал, что у него есть друзья.

— Слышал, ты платишь Монровии за то, что их коробка стоит у твоего пирса, — сказал он уже другим голосом, деловым, тем самым, ньюпортским.

— Кто вам сказал?

— Фрэнк. — Он даже усмехнулся. — Я читаю те же бумаги, что и твоя комиссия. Только раньше.

— Я не люблю держать все яйца в одной корзине, — сказал я. — Судоходная компания — неплохой способ разложить их по разным. И потом, у меня растут объёмы. И я думаю, что перевозки должны быть свои.

Больше я ему ничего объяснять не собирался, и он, кажется, большего и не ждал. Он кивнул.

— Всё, что плавает и приносит деньги, — добавил я.

— Не знаю, насколько это интересно тебе, — сказал Фишер, — но танкеры…

Он не договорил и посмотрел на меня. Я посмотрел на кончик своей сигары.

— Рассказывайте.

— У нас с прошлого года флот сокращает свои перевозки. Своих судов держим меньше, фрахтуем у частников. И у частников, соответственно, чартеры кончаются. Один за другим. Коробки военной постройки, «Т-два», по шестнадцать тысяч тонн, которые всю Корею ходили под нас, — они сейчас стоят. В Мобиле, в Балтиморе, у Филадельфии. Владельцы платят за отстой, за команду, за страховку и ждут. Кто-то уже отдаёт на год почти даром, лишь бы не платить. — Он пожал плечами. — Я это вижу каждую неделю, и каждую неделю думаю: зачем. Но это не моё дело.

— А что с ними не так?

— С ними всё так. Кроме того, что они лопаются. — Он сказал это без улыбки. — Ты про «Пендлтон» слышал? Два судна в один день переломились пополам у Кейп-Кода, в пятьдесят втором. В январе одна такая посудина взорвалась в Луизиане прямо у причала. Сталь военная, сварка военная. Это не значит, что их нельзя брать. Можно. Если глаза на месте. Или если на тебя работают те, кто знает, на что смотреть. — Он затянулся. — Я знаю.

— Господин контр-адмирал, давайте начистоту. Мне по большому счёту всё равно, насколько велика ваша компетенция. Она идёт приятным бонусом к вам самим. К вашему имени, послужному списку и списку в вашей телефонной книжке. В конце концов, специалистов всегда можно просто нанять. Но если вы правы, то это сэкономит мне деньги. И эта экономия в том числе пойдёт вам в карман бонусами. Само собой, если всё так, как вы говорите.

Он промолчал, а потом продолжил уже другим тоном, как будто бы более довольным что ли.

— Есть три конторы, которые я бы взял в оборот прямо сейчас, — сказал он тише, наклонившись, будто на террасе, кроме нас, был ещё кто-то. — Одэм в Мобиле, две коробки, чартер у нас кончается в ноябре, он уже ищет. Уиттакер с Ньюпорт-Ньюс — тот один, но с этим я говорил лично, он отдаст хоть завтра. И Гарланд, Филадельфия. У него три. Он летом хотел продаться Людвигу с потрохами, но тот его послал. Сам я, само собой, не слышал, но люди говорят, орал этот ублюдок так, что звон в ушах стоял.

— Почему?

— Так дела не делаются. Он хотел слишком много денег из-за долгов. Лас-Вегас никого до добра не доводит. И морфий тоже. Так что вместо нормальной цены он запросил все деньги мира. Был послан далеко и надолго, и сейчас, я так думаю, готов отдать за гроши, просто чтобы хоть часть долгов покрыть. Запиши.

— Зачем? У меня для этого есть вы и целый офис бездельников в Бруклине.

— Думаю, что дальше нам стоит разговаривать как раз в этом твоём офисе, Фрэнк.

— Согласен. И уже не тет-а-тет. Дальше уже конкретика.

— Именно так, мой дорогой наниматель. — В этот момент его окликнули, и нам пришлось попрощаться.

Я остался на террасе. Ветер дул с пролива, огни на том берегу не двигались. Три фамилии, пакет в багажнике «Хадсона», среда в десять утра — и то, чего не знал ни Фишер, ни Вуд, ни Одэм из Мобила: сколько у всего этого осталось времени. Месяц. Может, чуть больше.

Через стекло, за столами у окон, я нашёл женщину в чёрном с медными волосами, а рядом с ней — рыжую стрижку. Миссис Марш за тем столом не было.

Я затушил сигарету и пошёл искать.

Нашлась она у стола с лотами, в дальнем конце зала, где никто не толпился, потому что смотреть лоты полагалось до ужина, а не во время. Она стояла ко мне спиной и что-то говорила даме в сером, поправляя карточку у одного из предметов. На столе, рядом с её рукой, лежал портсигар с гербом.

Она обернулась на шаги. Лицо с фотографии, только без улыбки снимающему; улыбка появилась через секунду, когда она меня разглядела.

— Фрэнк! А я вас сразу узнала. Брайан так много о вас рассказывал. — И тут же, повернувшись к даме в сером: — Дорогая, познакомься, это Фрэнк Уилсон. Меценат, бизнесмен. И, если я ничего не путаю, с сегодняшнего утра обладатель персональных термитов.

С трёх часов дня. Но какая разница.

Дама в сером сказала «очень приятно» и что-то про то, что комитет ждёт её у эстрады, и ушла. Мы остались вдвоём у стола.