— Одиннадцать лет он вас не трогал.

— Одиннадцать лет, — кивнул Эрни. — Руки не доходили. А сегодня дошли. И меня Бьюгас спрашивал не про работу. Он спрашивал, знаю ли я, кто из наших ездил в сентябре в Нью-Йорк. Про Бруклин спрашивал, про какой-то строп. И про человека без половины левого уха.

Мастихин остановился.

— Кэссиди, — сказал Беннетт.

— Я ему ничего не сказал.

— Ему и не надо. Он бывший федерал, он найдёт сам. — Беннетт положил мастихин на палитру, очень аккуратно, и вытер пальцы тряпкой. — Что в Бруклине?

— В газетах было. Там разгружали пароход с итальянскими машинами, строп лопнул, машина ушла в трюм, двоих докеров насмерть. А машины эти Уилсона. Того, у которого «Джульетты» и гоночная команда.

— И Пит со своим шурином пошли и сделали мне подарок, — сказал Беннетт. — От старых друзей. Чтобы молодой вспомнил, как было при мне, и указал на дверь парням, часть из которых мне должна, а часть виновата только в том, что когда-то я играл в покер с их стариками. Ну Генри, ну сука.

Эрни промолчал.

— Идиоты, — сказал Беннетт. — Ладно. Дальше.

— Дальше вчера, в воскресенье. Уилсон этот прилетел в Детройт на своём самолёте и поехал к молодому прямо на яхту, в Гросс-Пойнт. Что там было, никто не знает, но Уилсон улетел, а Бьюгас до трёх ночи сидел у молодого в кабинете. Секретарша Бьюгаса мне утром сама сказала, пока я ждал. Она меня пожалела. Говорит, это всё Уилсон, он что-то молодому привёз.

— Сколько Уилсону лет?

— Молодой. Лет двадцать пять, может, меньше.

Беннетт посмотрел на холст, на гору на нём. Гора получалась паршиво, надо сказать. В его голове свет должен был её буквально обволакивать, а получалась какая-то мазня.

Он сорвал холст с мольберта и шагнул к камину, где ещё тлели угли, замахнулся и остановился. Холст он грунтовал сам, два часа, и отправлять его в огонь из-за какого-то сопляка было глупо. Беннетт бросил холст на стол, взял мастихин и начал снимать гору, полосу за полосой, вытирая нож о тряпку.

— Я в тридцать седьмом таким, как он, на переходе над Миллер-роуд шеи сворачивал, — сказал Беннетт. Голос у него остался ровным, покраснела только шея над воротником. — Рейтер был постарше твоего Уилсона и поумнее. И профсоюз у него был побольше, чем гоночная команда. Тридцать лет я разгребал дерьмо для этой семьи и решал проблемы. Я построил империю Фордов. Старик в меня верил. А внучок, которого я на коленях качал, выкинул меня за неделю, и все эти годы боялся тронуть моих людей, потому что знал, что я про него знаю. А сегодня какой-то сопляк с итальянскими машинками приехал к нему на его сраную лодочку, и он осмелел. (26 мая 1937 года у ворот завода Ривер-Руж в Дирборне люди Беннетта избили профсоюзных активистов, пришедших раздавать рабочим листовки, среди них Уолтера Рейтера и Ричарда Франкенстина; в американских газетах эту историю назвали «битвой на путепроводе»)

— Гарри? — позвала с террасы жена. — Гость останется ужинать?

— Нет, Эстер. Эрни уже уезжает. Пошли, я провожу.

У двери он сунул Эрни в нагрудный карман свёрнутые деньги, не считая. Эрни хотел что-то сказать, но Беннетт хлопнул его по плечу и закрыл дверь.

Потом он поставил счищенный холст обратно на мольберт и снял трубку.

— Международная. Милан, Италия. Номер я вам продиктую.

Телефонистка сказала, что соединение займёт не меньше часа, и спросила, куда перезвонить. Он назвал свой номер и пошёл в гостиную, к органу.

Играл он громко, как играл всегда, когда не мог уснуть, и внизу, в долине, в домах, где уже погасили свет, снова слышали, как на холме у Беннетта гремит орган. Он играл час с четвертью, пока в кабинете не зазвонил телефон.

— Милан на линии, сэр. Говорите.

В трубке трещало, потом издалека, как со дна колодца, сонный женский голос сказал:

— Пронто?

— Это Гарри Беннетт из Калифорнии, — сказал он. — Позовите Джо.

— Джентльмены, говорит командир корабля, — ожил динамик над проходом. — Лондон сообщает, что у них ветрено, так что на посадке будет немного нервно. Эй, Перри, ты там как? Джесс, притащи нашему самому малохольному пассажиру хорошее ведёрко. Джеронимо, салаги!

Динамик щёлкнул и замолчал.

— Фрэнк, нет, нет! — Перри вцепился в подлокотники обеими руками. — Что творит этот идиот?

Вуд сидел напротив меня белый как мел. Папку с бумагами к вечерней встрече он всю ночь продержал на коленях, а сейчас прижал её к груди.

— Мистер Уилсон, что всё это значит?

Люк и Шелби ржали как кони. Кэролл хлопал ладонью по подлокотнику, а Рендер сполз в кресле так низко, что над спинкой торчала одна макушка. Лара спала как сурок у себя в кресле у переборки, подложив под щёку свёрнутый плед, а через проход от неё, запрокинув голову и сложив руки на животе, храпел Хрушка. Этих двоих, судя по всему, не разбудила бы и настоящая посадка на палубу.

— Не обращай внимания, Феликс, — сказал я. — Меня окружают идиоты.

— Нет, нет! — Перри повернулся ко мне, насколько пускал ремень. — Он реально собирается снова сажать самолёт вот так! Фрэнк!

Из буфета вышла Джесс, одна из моих очаровательных секретарш и предмет вечной ревности Лары, с ведёрком для льда, серьёзная, как на инструктаже, и поставила его Перри под ноги. Потом достала из кармана жакета платок, заботливо промокнула ему лоб и сказала театральным шёпотом:

— Крепитесь, мистер Мэтьюз.

Перри посмотрел на ведёрко, потом на неё, и Люка с Шелби накрыло по второму кругу. Последний у меня за спиной хохотал уже до слёз, уткнувшись лбом в спинку кресла.

Не смеялся один Кларк. Клинт представил мне его в Айдлуайлде вместе с короткой справкой: капитан парашютного полка, Арнем. Затем лондонская полиция и переезд в США. Сам Кларк о себе ничего не рассказывал, а я не спрашивал. За ночь над океаном он сказал от силы двадцать слов, и половина из них приходилась на «сэр». Сейчас мой новый телохранитель с чисто английским спокойствием читал книгу.

Ничего хулиганского Браун, разумеется, делать не стал. «Суперконни» не «Бонанза», по габаритам это «Суперкрепость», да и вообще пилота, который творит дичь, управляя гражданским авиалайнером, я бы к себе не подпустил и на пушечный выстрел. Самолёт долго снижался сквозь облака, пару раз его качнуло ветром, под крылом поплыли мокрые крыши и поля, разрезанные живыми изгородями, наконец и колёса коснулись бетона так мягко, что Лара так и не проснулась. Как и Хрушка: тот всхрапнул и уронил голову на другое плечо.

Перри открыл глаза, посмотрел в иллюминатор и медленно разжал пальцы.

Динамик щёлкнул снова.

— Лондон, джентльмены. За бортом ветрено и, как положено, мокро. Джесс, налей адвокату босса на два пальца, а то он сейчас наверняка белый, как твои скатерти.

— Я его убью, — сказал Перри, ни к кому не обращаясь.

Джесс вынесла из буфета стакан и подала его Перри. Покраснела она до самых ушей и на меня старалась не смотреть.

Так-так-так. Браун же женат, и женат не на Джессике. Интересно.

Самолёт развернулся в конце полосы и покатил к зданию аэропорта, и я отстегнул ремень.

Трап подкатили два парня в брезентовых куртках, и первым по нему спустился Кларк. Внизу он отошёл на пару шагов в сторону и остановился так, чтобы видеть и лестницу, и поле, и приземистые здания за полосой, куда нам предстояло идти. Следом спустился я, за мной Люк с двумя чемоданами и Вуд.

Моросило, ветер тянул с поля мелкую водяную пыль и гнал её по бетону волнами, как позёмку. Из двери над нами Шелби махнул рукой и крикнул что-то про Париж, но ветер унёс всё, кроме слова «пятница». Самолёт оставался на заправку, дальше он полетит без нас.

Лондонский аэропорт, по крайней мере та его часть, куда сажают прилетевших из-за океана, оказался длинным рядом сборных бараков вдоль шоссе. Внутри было тепло, пахло мокрыми пальто и табаком, и под потолком гудели лампы. В паспортном зале Кларк молча отделился от нас и ушёл в соседнюю, пустую очередь для подданных её величества. Меня офицер за стойкой продержал минуты три. Он прочитал паспорт от первой страницы до последней, сверил лицо с фотографией, заполнил за меня половину карточки прибывшего, шлёпнул штамп и пожелал приятного пребывания.