— Это Европа.

— А у нас что, по-другому? Ты помнишь, как Рокфеллер делал деньги? Никто не помнит, кроме тех, кого он разорил, а они уже померли. Все помнят фонд и университет. Карнеги — концертный зал. И Форд туда же идёт. Про деда до сих пор вспоминают Беннетта с его громилами, а про внука газеты пишут, сколько его фонд раздал больницам и колледжам.

Перри хмыкнул, потом ещё раз, и наконец засмеялся, откинув голову на подголовник.

— Ты сегодня взял с Генри пятьдесят миллионов, — сказал он, отсмеявшись. — А теперь ещё и его фокус с фондом утащишь. Хорошее воскресенье у тебя получилось.

— Он не обеднеет.

— Он-то нет. — Перри открыл портфель и достал блокнот. — Ладно. Первым делом Леливр. У его клуба есть доля и в чемпионате, и в Дайтоне, так что без его подписи ничего не выйдет.

— С ним я договорюсь. Давай смотреть правде в глаза, он меня не любит, а только терпит.

— А Форда полюбит?

— Леливр европеец. Обычный, можно сказать стандартный, заносчивый засранец, для которого мы все тут нувориши. Но Форд хотя бы нувориш с полувековой историей. Ему скидка будет.

— Потом Ульманн.

— С Ульманном проще. Ты не хуже меня знаешь, что половина автоспорта этой страны кормится с руки Генри, и Алек не исключение. Когда он узнает, что его новый партнёр в Дайтоне Форд, он мне ещё спасибо скажет. Только узнать он это должен от меня, а не из газет. И вот ещё что. Когда бухгалтеры посчитают налоговый вычет за этот подарок, напомни мне. Для полноты картины его надо будет потратить на картинную галерею. Господи, в кого я превращаюсь!

— Ага, ужас. Меценат! Филантроп! Скоро с тебя картины писать будут.

— И не говори.

Он снял с ручки колпачок и начал писать.

— Джентльмены, — сказал Браун, обернувшись к нам из левого кресла, — дома задувает. При посадке может потрясти.

— Насколько потрясти? — спросил Перри.

— Прилично.

Перри закрыл блокнот и сунул его вместе с ручкой во внутренний карман.

— Может, тогда не надо? — Сказал он это вроде бы в шутку, но в ремень вцепился обеими руками. — Можно же сесть где-нибудь ещё и доехать.

— Держитесь, салаги сухопутные! Джеронимо! — заорал Браун, убрал газ и отдал штурвал от себя.

«Бонанза» пошла вниз так, что у меня желудок остался где-то над Эри. Огни посадочной полосы, которые только что были далеко впереди маленькой светлой цепочкой, полезли на нас снизу, раздуваясь в стекле, ветер ударил в борт, машину положило на крыло, Браун выровнял её почти у самой земли и не столько посадил, сколько уронил на бетон. Браун как-то рассказывал мне, как в сорок четвёртом сажал на палубу «Интрепида» свой «Эвенджер» с дырявыми крыльями и сухими баками. Сам он тогда был живой и даже не сильно раненый, а стрелок с радистом у него за спиной уже доходили, и если бы он сажал самолёт на воду, как положено, из воды их никто бы живыми не достал. Поэтому он садился на палубу, и садился с первого захода, потому что второго у него всё равно не было. Судя по всему, садиться иначе он с тех пор так и не научился. Нас подбросило, ещё раз приложило, взвыли тормоза, и Мерфи, упёршись ногами в педали, что-то рявкнул по-своему, по-лётному.

Перри сидел, вцепившись в ремень обеими руками, белый как его рубашка. Блокнот вылетел у него из кармана и лежал теперь у меня под ногами.

Браун зарулил к ангару, выключил моторы и обернулся к нам. Улыбка у него была до ушей.

— Мидлтаун, джентльмены. Местное время двадцать два сорок. За бортом ветрено.

— Уилсон, и не уговаривай. Я с тобой в Париж не полечу, — ну я, так-то, и не собирался.

Ребекка лежала поперёк кровати на животе, голая, подперев подбородок кулаками, и болтала в воздухе ногами. Шахматная доска стояла между нами на одеяле.

Фигуры подняли с «Аточи» в двадцати ярдах от того места, где нашли сундук испанского гранда, и я до сих пор думаю, что это были его шахматы. Белые из серебра, с изумрудами в коронах короля и ферзя, чёрные из того же серебра, только позолоченного, и с рубинами. Позолота кое-где сошла, так что у её короля одно плечо было жёлтое, а другое серое. От доски за триста с лишним лет в заливе не осталось ничего, и эту, из ореха и клёна, дядя заказал в Нью-Йорке по размеру фигур.

Вообще-то шахматы эти не для игры. Они стоят в кабинете у дяди Брайана как, по его словам, «экзистенциальное напоминание о бесконечном-вечном и бренности всего сущего». Дядюшка временами начинает выражаться как фанат Юнга и Канта, что для биолога, на самом деле, странно. И что характерно, трясётся он над этими шахматами, как наседка над яйцами, и ни разу ещё они не покидали его кабинет. Но рыжая его, видать, околдовала. Очень уж сильно он хочет, чтобы я продолжил породу именно с ней. Такими темпами она совсем из него верёвки вить будет.

Играли мы уже минут сорок, и после всех разменов на доске осталось немного. У каждого ферзь, ладья и по нескольку пешек. Короли стояли там, где их оставила рокировка, её на g8, мой на g1, оба за тремя нетронутыми пешками. Ладьи смотрели друг на друга через открытую вертикаль d, её ферзь забрался на a5 и примеривался к моей пешке на a2, а мой стоял на f3.

Я увёл ладью с d1 на e1 и только потом поднял на Ребекку глаза.

— Это почему, позволь спросить?

— А вот оно мне надо, устраивать пошлые сцены с твоими бабами в Европе? — Она, почти не глядя, съела ферзём мою пешку на a2. — У тебя же там наверняка целый гарем. Я, конечно, занималась боксом, но зачем мне это?

— Ты? Боксом?

— Ага. Дедушка, всё он.

— Тот же самый, что научил тебя водить машину?

— Ага. Он у меня был прогрессивных взглядов.

Я поставил ферзя на d5, прямо напротив её ладьи.

Ноги у Ребекки замерли. Она посмотрела на моего ферзя, потом на свою ладью, потом ещё раз на ферзя. потом на меня, потом снова на доску.

— Вот ты лопух, Уилсон!

Её ладья отправилась с d8 на d5, и мой ферзь с изумрудом в короне лёг на одеяло рядом с её грудью.

Показав ей язык и улыбнувшись я пошёл своей последней фигурой с e1 на e8.

Ребекка посмотрела на позицию. Потом посмотрела ещё раз, уже дольше, и я видел, как она ищет, чем закрыться, и не находит, а король не может сдвинуться ни на клетку: три пешки перед ним стоят так же, как стояли с рокировки.

— Так нечестно! Ты специально! Не считается!

Доска полетела на пол, фигуры раскатились по ковру, а следом мне по голове прилетела подушка. Как обычно…

1 октября 1956 года. Ранчо «Эс-Стар», Дезерт-Хот-Спрингс, Калифорния.

Собаки подняли лай ещё внизу, у ворот, и Гарри Беннетт, не выпуская из руки мастихина, подошёл к окну мастерской. На дороге к дому показались фары. Перед машиной шёл Сэм с фонарём и двумя овчарками на поводке.

Эрни Мачек вылез из взятого напрокат «Шевроле» серый, в мятом костюме, в котором, судя по всему, и ходил с самого утра, сначала в Дирборне, потом в самолёте, потом за рулём через всю пустыню от Лос-Анджелеса. В мастерскую он вошёл, держа шляпу обеими руками.

— Мистер Беннетт.

— Садись. Пить будешь?

— Буду.

Беннетт налил ему бурбона на три пальца, себе не стал и вернулся к мольберту. На холсте стояла гора Сан-Хасинто в вечернем свете, который он подсмотрел неделю назад и с тех пор никак не мог поймать. Писал он её при лампе, по памяти.

— Ну?

— Меня уволили, мистер Беннетт. Сегодня в девять утра. — Эрни выпил половину и поставил стакан на край стола, между банками с кистями. — И не только меня. Бьюгас с утра сидел у себя со списком и вызывал по одному. Ковальски из охраны на Руже, Томми Райли из отдела найма, оба Хеннесси, Бартелл с Хайленд-Парка. Всех, кого вы ставили, мистер Беннетт. Всех, кто остался. Тридцать один человек до обеда, я считал, пока сидел в приёмной. Кому выходное пособие, кому ничего, но из здания всех выводили с охраной, как воров.

Беннетт соскоблил мастихином кусок неба и положил краску заново, чуть теплее.