Такого дядю я видел впервые. Он говорил про залы и про сборы, а не про своих термитов, и говорил уверенно, как человек, который эту мысль обкатал вслух не один раз и не на мне.

— Фрэнк, мне надо.

— Дядя, зачем?

— Ну… надо мне. Надо!

— Дядя…

Я задумался на секунду, а потом выстрелил буквально наугад.

— И как зовут это твоё надо?

— Что ты такое говоришь? — Он остановился так резко, что идущий сзади мальчишка едва в него не влетел. — Ты вообще в чём меня подозреваешь?

— Дядя? Как её зовут?

Есть вещи, которые не поручишь никому. Хоть держи пять тысяч человек в штате, два десятка адвокатов и полсотни лучших сыщиков восточного побережья.

Кое-что приходится делать самому.

Например, посмотреть в глаза той, что обокрала твоего единственного родственника. Забрала у него сердце, покой и сон, всё разом и, судя по всему, надолго.

С дядей Брайаном случилось именно это.

Доктор Уилсон, насколько я его знаю, всю жизнь хранил верность одной единственной даме, Её Величеству Науке. На ней он женат, ей посвящает бессонные ночи и тысячи исписанных страниц, и её именем, а не моим, следовало бы называть найденного им термита. Вот кому дядя предан по-настоящему. Во всяком случае был.

Нет, случались у него и увлечения из плоти и крови. Но первой всегда оставалась именно Она.

Ровно до этой недели. Потому что вот же, седина в бороду, бес в ребро! Мировое светило термитоведения наконец-то влюбилось как малолеток. Втрескалось по уши. Прям вот до самого донышка, до корней, до основания.

Зовут её, со слов дяди, Элинор Марш. Вдова. И, что делает ему честь, вдова с тремя взрослыми детьми, а это при её возрасте, ей за пятьдесят, совсем не удивительно. И заодно снимает часть вопросов. Будь предмет дядиного обожания помоложе и другого сорта, я бы первым делом заподозрил охотницу за чужими деньгами. Притом умную, изобретательную и с умеренным аппетитом. Сесть на шею одному Уилсону, чтобы тянуть деньги из другого. Схема лучше, чем просто попытаться прыгнуть в мою койку. Но тут вроде не тот случай.

Хотя списывать это со счетов рано. Кто знает, что там на самом деле.

Миссис Марш у нас вдова коммандера Уолтера Роланда Марша, одного из старших офицеров несчастной «Аризоны», погибшего тогда же, когда и все остальные 1176 членов экипажа.

Она женщина со средствами, со слов дяди это не пенсия несчастной вдовы, а деньги семьи, и половину года она проводит здесь, в Нью-Йорке и Аннаполисе, а вторую половину в Ницце, где у неё дом. Притом, что тоже характерно, движется миссис Марш всегда против потока. В самые сочные курортные деньки Лазурного берега она в Штатах.

Ещё одним штрихом к портрету Элинор является то, что она детская писательница. И много пишет как раз о море. Сборник её рассказов о морском коньке Пинки и его друзьях губке Смайли и каракатице Чарли сейчас готовится к переизданию.

— И как она выглядит, эта твоя сказочная королева? — спросил я дядю, когда он мне рассказал про миссис Марш.

— Чего это королева, а не принцесса? — удивился он тогда.

— Ну какая она принцесса? В пятьдесят в сказках всякая уважающая себя женщина или королева, или ведьма. Так что нет, не принцесса. Ведьма? Тоже вроде нет. Так что королева.

— Ладно, — рассмеялся мой влюблённый биолог и полез в карман пиджака. — Вот, любуйся на мою королеву.

Высокая и тонкая, породистая. Длинная шея, узкие плечи, вылепленные скулы, прямой нос без единой лишней линии. Овал лица не поплыл, как свойственно более фигуристым дамам, нет. Она сухая, но не мумия. Морщины явно есть, но она их не прячет.

Я бы сказал, что такие как она были ровно ко времени лет тридцать назад, когда в моде ходили плоские и прямые, а платья шили так, будто талии у женщины нет вовсе. А вот сейчас, когда вся страна сходит с ума по песочным часам, она не ко двору совершенно. И судя по всему, ей на это глубоко наплевать. Но стать и порода видна, да. Этого у неё не отнять.

Короткая стрижка, всё очень аккуратно и дорого. Стоимость услуг парикмахера так и кричит с этой фотографии.

Щёлкнул её дядя за столиком кафе, вполоборота к камере. Костюм тёмно-синий, жакет и юбка, на шее жемчуг в одну нитку, и это всё, если не считать кольца. На столе портсигар с инкрустацией, и как будто бы это семейный герб, что ли? Клинту это пригодится.

А ещё она улыбалась. Очень по-доброму улыбалась тому, кто её снимает.

Карточку я забрал, дядя даже не заикнулся сказать ничего против, просто понимающе посмотрел, как она исчезает у меня в кармане. Он только тихо протянул, как будто самому себе: «Каллахэн, понятно» — и всё.

И он совершенно прав.

Фотку я забрал как раз для Клинта. Кому как не ему проверять, с кем связалось наше мировое светило биологии. Так что мой влюблённый дядюшка не такой уж и дундук. Кое-что он понимает даже сейчас.

Но вот составить своё собственное впечатление я должен сам. Не дожидаясь выводов Клинта и того, что его ребятки найдут в корзинах с чужим грязным бельём. Тем более что есть у меня подозрение, и я хочу, чтобы оно оправдалось, что в этот раз землю носом они будут рыть напрасно.

В отличие от того, с чем дядя ко мне пришёл на самом деле. Миссис Марш это было так, прелюдией. Вступлением, так сказать.

Потому что за обедом в «Плазе», между супом и кофе, выяснилось, ради чего мой дорогой доктор Уилсон проделал путь из Флориды и весь вечер накануне говорил, что разговор не телефонный.

Началось всё две недели назад. Дядюшка подхватил лёгкую простуду на «Алессандре», как это он умудрился, я не знаю, и мы его спровадили на берег поправлять здоровье. Материалы, которые мы наснимали под водой, в это время благополучно хранились у Франкенхаймера в монтажной. Джон лениво просматривал их в свободное время и по моей просьбе прикидывал, как из всего этого великолепия он будет делать фильм.

Когда-то потом, после «Гран-При» и вовсю обсуждаемого стартового фильма о Бонде. Именно это у нас в планах.

В итоге же дядя где-то познакомился с миссис Марш, которую каким-то ветром занесло во Флориду прямиком из Ниццы. Где она только что посмотрела один фильм.

Да-да. Тот самый «Мир тишины» Кусто.

И, судя по всему, рассказывала о нём дяде так, как рассказывают о чуде. Полтора часа, огромный экран, цвет, рыбы, полные залы. А дядя слушал и медленно закипал. Потому что у него самого имелось ровно то же, только лучше! Во всяком случае по декорациям. Галеон, серебро, богатейшая фауна залива.

Не хуже, точно не хуже. И он не только в этом не сомневался, он ей это сказал.

А потом повёл показывать, чтобы слова не выглядели как пустое бахвальство.

Дальше я эту сцену вижу так ясно, будто стоял рядом.

За стеной у Франкенхаймера снимали очередной дубль, и оттуда тянуло дымом, что-то горело и кто-то в двадцатый раз падал с капота машины. А в монтажной мой дядя крутил миссис Марш наши кадры, и на экране поднимали из ила серебро и аквалангист плыл над бортом галеона.

И она задала единственный вопрос, который в такой обстановке вообще можно задать.

«Я так понимаю, доктор, фильм будет делать мистер Франкенхаймер? Раз уж он режиссёр у вашего племянника».

Логично же. Совершенно логично.

Там, в монтажной, дядя ей, судя по всему, ничего толком не ответил. Сделал он это позже, когда они ушли с площадки и сели ужинать, и вот это он мне пересказал сам и с большим удовольствием.

'Нет, что вы. У моего племянника одни барыши на уме. Он из этого сделает коммерческое шоу, а то и вставит куском в свой очередной фильм, и будет там всё то же самое — дым, стрельба, шпионы, лишь бы выжать побольше денег. А это наука. Наука и настоящее искусство.

Я сам всё сделаю'.

А так как умение отвечать за свои слова за ним водилось, он решил заняться этим прямо сейчас. Тем более что сказал он это такой женщине!

Дядя пошёл искать даже не режиссёра. Он пошёл искать многостаночника. Того, кто сделает фильм его мечты. Вернее, фильм мечты миссис Марш. То, что вообще-то это не совсем его материал и распоряжаться им единолично нельзя, дядя не подумал.