Понимаю, к чему такие пошлые мелочи, когда на кону Любовь!

В итоге он нашёл-таки своего человека-оркестра. Всего за три дня, что счёл большой удачей.

Рэймонд Тёрнер, режиссёр, сценарист, писатель, оператор, продюсер, художник и всё-всё-всё. Плюс ещё и очень хороший человек.

Никаких бумаг после себя этот Тёрнер не оставил, ни договора, ни сметы, ни хотя бы расписки, а двадцать тысяч долларов задатка получил наличными и под честное слово. Зато дядя помнит наизусть всё, что тот ему говорил, и пересказывает слово в слово, с интонациями и паузами. Что он один разглядел в этих плёнках то, чего не видит больше никто. Что Кусто снимал красиво, а доктор Уилсон снимал точно, и это совершенно разные вещи. И что бумаги между людьми науки унижают обоих.

Первые пару дней дядя с ним плотно общался, работал. И Тёрнер даже показал какие-то намётки. А потом всё! Как не было его. Исчез вместе с двадцатью тысячами долларов и двумя катушками с нашими подводными приключениями.

Дальше начинается самое интересное.

Дядя приехал ко мне вовсе не жаловаться. Про деньги он за весь обед не заикнулся ни разу, и управы ни на кого не искал.

Он приехал просить меня найти хорошего человека, который пропал.

Потому что мало ли что бывает с людьми. Заболел, попал в беду, уехал доснимать и не успел предупредить, лежит сейчас один в чужом городе, а мы тут сидим и едим рыбу. У племянника ведь есть сыщики, племянник умеет находить кого угодно, вот пусть и найдёт. Вот и вся его просьба.

Я пообещал ему, что этого человека найду.

Дядю я посадил в такси у подъезда «Плазы», сунул водителю пятёрку и объяснил, куда везти, потому что дядя собирался объяснять это сам и начал бы с истории города. Такси ушло вниз по Пятой, а я вернулся в холл и нашёл телефонную кабину у гардероба.

Где сегодня вечером будет миссис Марш, я знал от него же. Она сказала ему сама, ещё во Флориде, что двадцать седьмого у неё концерт и благотворительный ужин в клубе на Норт-Шоре, и дядя пересказал мне это за обедом с таким видом, будто сообщал расписание поездов. Женщина, которая говорит мужчине, где её найти вечером, прятаться не собирается. Это я тоже отметил.

Лара сняла трубку на втором гудке.

— «Way of Future Limited».

— Это я. Что у нас?

— Мистер Уилсон, звонил мистер Дорси из комиссии. — Она запнулась, и по этой запинке я понял, что фамилию она записала и теперь читает с листа. — Просил передать, что видел вашу бумагу в суде и что это не то, о чём вы с ним договаривались. И просил не затягивать.

— Так и сказал — договаривались?

— Так и сказал.

Ну да. Договаривались. Двое в моём кабинете, я у окна спиной к ним, и на прощание «это будет большая ошибка, мистер Уилсон». Видимо, в комиссии это называется договорённостью. И видимо, судебные реестры они читают быстрее, чем мы газеты.

— Дальше.

— Мистер Вуд оставил для вас пакет, он у меня в сейфе. Просил передать, что о встрече в Лондоне договорился, но дата пока подвисла и ему нужно понимать, когда вы летите. Он говорит, ему надо успеть найти сиделку для матери.

— Какую сиделку? Это ещё что за новости?

— Миссис Вуд на прошлой неделе упала и сломала шейку бедра. Она в больнице, мистер Уилсон. Мистер Вуд ездит к ней каждый вечер после работы.

Я помолчал.

Всю неделю этот человек просидел у меня в кабинете над своими папками. Привёз доклад из Лондона, выслушал, что мне нужно к Рождеству, расписал реестр судовладельцев, и ни разу, ни единым словом не обмолвился о том, что у него дома. А дома у него мать в больнице с переломом, который в её возрасте называют другим словом.

Это делает ему честь. Больше, чем весь его доклад. Дома всё рушится, а он сидит у меня и считает танкеры. Профессионал.

— Лара, дату я назову сегодня к вечеру, так ему и передай. Теперь слушай. Мне нужно приглашение на сегодня, клуб на Норт-Шоре, там концерт и благотворительный ужин. Найди, кто это устраивает, и скажи, что мистер Уилсон хотел бы внести свою лепту. Сумму не называй, пусть сами придумают, они это умеют. Второе: пакет от Вуда пусть лежит у тебя на столе, я заеду. И третье: к моему приезду смокинг. Не чёрный. Navy.

— Мистер Уилсон! От «Плазы» до офиса всего полчаса максимум. Смокинг? Как?

— Лара, дорогая. Я тебе плачу не только за идеальную форму груди и бесконечные ноги. Придумай как.

В трубке стало тихо, и я уже приготовился услышать, что она об этом думает, но услышал другое.

— Тут мистер Мэтьюз, он вас ждёт. Даю.

Трубку передали из рук в руки, и я услышал, как Перри отодвигает стул.

— Фрэнк. Три вещи и одна на завтра.

— Давай.

— Первое. «Либерти Фёрст» никуда не идёт. Полиция и Береговая охрана держат судно как место происшествия, пока не закончат, а когда закончат, не говорят. Разгружать разрешили, уходить нет. И судовладелец это уже понял. Сегодня его агент прислал письмо: каждый день стоянки они ставят в счёт владельцу груза, то есть тебе, и если счёт не будет оплачен, подадут встречный иск за простой судна.

— Они? Мне? За простой?

— Именно так. Я этого ждал, но не думал, что так быстро. С их точки зрения судно стоит из-за нашего груза, значит, простой наш, а не их. С Монровией ты будешь судиться до пенсии, а вот выставить тебе счёт они могут и отсюда, через агента, что, собственно, уже сделано.

— Ясно, что ещё?

— Второе. Стивидоры. Их адвокат прислал предложение. Простой груза они оплачивают быстро и без суда, сумму называют приличную. Условие одно: вдовы подписывают отказ от претензий к конторе. А поскольку деньги вдовам идут через твой фонд, подписывать они предлагают у нас, в твоём присутствии, чтобы, как они выразились, всем было спокойнее.

— То есть я плачу вдовам, и я же беру у них подпись.

— Они хотят, чтобы твой фонд стал их страховкой. Ты платишь, они чисты, и придраться не к чему. Красиво придумано, Фрэнк, я бы сам лучше не сделал.

— Третье?

— Третье — Береговая охрана. Они назначили слушания по происшествию. Ты спускался в трюм, ты свидетель, тебе повестка. Среда, третье октября, десять утра.

— Перенести никак?

— Береговую охрану не переносят, Фрэнк. Это не комиссия, это флот. Я попробую договориться о письменных показаниях под присягой, но обещать ничего не буду.

Я посмотрел на часы, потом на сигарету, потом снова на часы.

— И на завтра?

— Похороны. Донахью в десять, церковь Визитейшн в Ред-Хуке. Риццо в полдень, Сакред-Хартс на Хикс-стрит. Между ними полчаса пешком, машиной дольше. Анастазио будет на обоих и будет смотреть, на каких будешь ты.

— На обоих.

— Я так ему и передал.

До Монтегю-стрит я доехал за тридцать пять минут. Клинт оказался в офисе, он о чём-то очень долго и подробно говорил с девочками-машинистками, и главными его словами были «конфиденциальность», «корпоративная этика» и «профнепригодность».

Я позвал его к себе в кабинет и, когда дверь закрылась, подал карточку.

— Знакомься. Это Элинор Марш, возраст около пятидесяти, вдова морского офицера и первая любовь моего дядюшки. Они пару недель назад познакомились во Флориде.

Клинт взял снимок и повернул его к свету, и я успел выкурить полсигареты, прежде чем он положил его обратно.

— Сколько лет Брайану?

— Пятьдесят шесть.

— Он очень умный мужик. Гений. Я не шучу, Фрэнк. Первый раз влюбиться в пятьдесят шесть. Это настоящая мудрость. Мне бы так. Что мне про неё найти?

— Всё. Я не думаю, что она не та, за кого себя выдаёт. Но не хочу, чтобы старику разбила сердце какая-то тварь. Будем считать это нашим вложением в мировую науку.

— Ага, как там её. В термитоведение. — Он записал фамилию и поднял глаза. — Только имей в виду, Фрэнк, что если она окажется чистой, ты мне не поверишь и заставишь копать второй раз.

— Заставлю.

— Вот и я о том же. Это всё?

— К сожалению, нет. Вторая часть куда менее приятная для дяди.