— Снова он?

— Ага.

Я закурил и рассказал ему про Тёрнера.

Клинт положил карандаш поперёк блокнота и посмотрел на меня так, будто я сказал что-то на другом языке.

— Фрэнк. А вы точно родственники?

— Что?

— То. Твой дядя вот так вот сходу верит какому-то прохвосту и отдаёт ему двадцать тысяч долларов. Просто так. Просто потому, что тот сказал ему то, что наш влюблённый профессор хотел услышать. — Он подался вперёд. — Никто, чёрт возьми, никто не отдаёт двадцать тысяч долларов парню, с которым познакомился час назад. Никто! Кроме твоего дяди.

Возразить мне на это оказалось нечего. Да, двадцать тысяч как корова языком слизала. И две катушки бесценного материала. Только бы с ними ничего не случилось.

— Найди мне его, — сказал я.

— Найду. Такие в одиночку не работают, кто-то ему на твоего дядю указал, а через этого кого-то я и выйду. — Клинт перевернул страницу. — Дядя сам-то что говорит?

— Дядя считает, что человек мог заболеть.

Вместо слов Клинт только тяжело вздохнул.

— Я ничего обещать не буду. Если этот Тёрнер умный, хотя на самом деле умный бы не стал связываться с твоим дядей, то сейчас он где-нибудь в Аргентине. Двадцатка — это хорошие деньги. Несколько лет можно шиковать там на какой-нибудь гасиенде и менять тамошних красоток как перчатки. А там, глядишь, про тебя и забудут. Ну и сам понимаешь, что плёнку в таком случае мы потеряли.

Он убрал блокнот, встал и взял со стула шляпу.

— За те деньги, что ты мне платишь, я обычно ищу или человека, или женщину. А не обоих сразу, и не до вчера. Ты мне мало платишь, Фрэнк.

Сказал он это в шутку.

— В каждой шутке есть только доля шутки, — ответил я. — Давай вернёмся к этому после Рождества.

Как раз аккурат к Новому году будет понятно, сколько я уже поднял со дна Суэцкого канала. И если всё пойдёт как нужно, то оклады можно смело повышать хоть всем моим людям вдвое.

Настоящая лояльность, конечно, не покупается. Вот только создавать её без денег выходит куда дороже.

Смокинг висел на дверце шкафа в чехле «Босерта», а внизу под ним стояли туфли. Как Лара это устроила за тридцать пять минут, я не спросил, а она не сказала, и, по-моему, мы оба остались этим довольны.

Переодевался я у себя при закрытой двери, и всё это время с той стороны Лара разговаривала с кем-то по телефону тем голосом, каким она разговаривает, когда хочет, чтобы я слышал.

В зеркале синий выглядел чёрным, как ему и полагается.

На пакете от Вуда лежал клубный конверт с моим именем, написанным от руки. Комитет благодарил мистера Фрэнка Уилсона за щедрость и приглашал его сегодня к восьми.

— И сколько это стоило?

— Нисколько. Услышав фамилию, они сказали, что такого известного мецената и покровителя науки и искусства будут рады видеть в любое время. Она ещё что-то там говорила, поздравляла с какими-то термитами. Я не очень поняла.

— И правильно сделала. Белый шум, — ответил я с каменным лицом.

Бесплатное приглашение — это они здорово придумали. Но то, что входной билет стоит ноль, не значит, что мой кошелёк не похудеет. Скорее это работает строго наоборот.

За рулём «Хадсона» я выбрался на Атлантик-авеню, потом на парквей, и город кончился раньше, чем окончательно стемнело. Пакет от Вуда я кинул в багажник, таскаться с ним на приёме совершенно ни к чему, посмотрю его выкладки на досуге вечером.

Клуб стоял в конце длинной аллеи, за воротами с фонарями. На гравии перед крыльцом собралось машин двадцать, и мальчишка в белой куртке подбежал ко мне раньше, чем я заглушил мотор.

Часы показывали без пяти восемь. Я отдал ему ключи, поднялся по ступенькам, сдал пальто и вошёл в зал.

В зале было светло и шумно, где-то в глубине настраивались музыканты, а народу набралось человек полтораста, если не больше. Я взял с подноса бокал, которого мне не хотелось, и начал искать глазами лицо с фотографии.

— Ты что, меня преследуешь?

Я обернулся.

На ней был смокинг. Не платье с намёком на мужской крой, каких я насмотрелся в среду у Алессандры, а настоящий чёрный жакет с атласными лацканами, сшитый на неё так, что сомнений не оставалось: это не случайное совпадение, а намеренная провокация. Белая рубашка, чёрная бабочка. Ну и юбка-карандаш ниже колена.

Думаю, что она — компромисс. Дама в брюках сейчас — это куда больший скандал, чем глубокое декольте до сосков или голая спина. Уж я-то теперь в женских шмотках середины двадцатого века разбираюсь, спасибо Алессандре, ага.

Так что образ у Ребекки получился шикарный. Марлен Дитрих образца тридцатых годов (широко известный в узких кругах образ актрисы Марлен Дитрих, которая в фильме «Марокко» тридцатого года впервые вышла на экран в мужском смокинге, цилиндре и с сигаретой, чем произвела в своё время изрядный скандал. — Прим. автора). Только вкуснее и более вызывающе.

И она заметна, ещё как заметна. В зале полсотни смокингов и столько же вечерних платьев с драгоценностями ценой как хороший дом в пригороде, а всё равно все взгляды Ребекка нагло забрала себе.

Со ступенек «Босерта» она смотрелась по-другому. Сейчас же, как и тогда в номере отеля, вид у неё был… так, а-атставить, дорогой мой организм! Тут мы совсем не для этого. Эхх…

— У меня к тебе ровно тот же вопрос, — сказал я. — Угнала мою машину. Не дала выспаться. Спину мне расцарапала так, что я теперь на животе сплю. А теперь ещё и на…

Тут я осёкся и закрутил головой в поисках подсказок. Ага… «Общество помощи флоту. Осенний ужин и благотворительный аукцион».

— … на аукционе Общества помощи флоту не даёшь проходу, — закончил я.

— Не придуривайся, — сказала Ребекка громче и язвительнее прежнего. — Какое ты вообще имеешь отношение к флоту?

Ответить я не успел.

— О, Фрэнк! Какой приятный сюрприз!

Контр-адмирал Уильям Фишер стоял в двух шагах, в парадной синей форме с золотом на рукавах, и сиял. В руке — бокал, уже наполовину пустой.

— Познакомишь меня с этой очаровательной девушкой?

— Ребекка Моррисон, — сказала она сама, раньше, чем я успел открыть рот.

Фишер посмотрел на неё ещё раз, уже другими глазами, и рука его с бокалом остановилась на полдороге.

— Мисс Моррисон? О, а я о вас наслышан! — Он повернулся ко мне. — Фрэнк, аккуратнее с этой девушкой. Хотя… — он окинул нас обоих взглядом, — вы одного поля ягоды. Решил отдать должное флоту, который подарил тебе пятьдесят миллионов долларов?

Фишер! Козлина ты флотская! Ну и что, что я сам эти пятьдесят миллионов озвучил буквально несколько дней назад, притом не в маленьком зальчике загородного клуба престарелых флотских пердунов, а с трибуны и на всю страну. Ты-то зачем сейчас это говоришь? Чтобы что? Чтобы я тут раскошелился и не прослыл скрягой?

Хотя я же могу и не участвовать в этих игрищах, ну кто они мне?

Впрочем, нет, не могу. И дело не в Ребекке. Дело в том, что флот — это Т2 (стандартный военный танкер сорок второго — сорок пятого года, шестнадцать с половиной тысяч тонн, тех самых, каких после войны настроили больше пятисот и каких теперь по всему свету полно в частных руках; я знаю, что уже пояснял это раньше, но пусть будет ещё раз. — Прим. автора), а Т2 мне точно нужны прямо сейчас. Нельзя иметь подмоченную репутацию, когда собираешься в дёсны целоваться со всякими офицериками, заведующими нужной тебе морской движимостью.

— Отдаю, господин адмирал. Вам попробуй не отдай — иногда мне кажется, что у нас не свободная страна и демократия, а этот, как его… военный коммунизм!

Он расхохотался.

— А ты сдай нас всех Маккарти. Заработай капиталец, так сказать.

— Увы, адмирал. Сенатор уже на пути на бойню. Я ставлю на другую лошадь.

Ребекка за это время не улыбнулась ни разу. Она смотрела на Фишера с тем выражением, с каким смотрят на приятеля отца, который знает тебя с пелёнок и продолжает это помнить.