Я открыл рот, но он меня перебил.

— Фрэнк! Всё-таки испортили тебя деньги! Ты, как случилось с твоими родителями, стал очень приземлённым. Не узнаю того мальчика, которому я по вечерам читал Линнея и Ливингстона. И ты, наверное, уже и не помнишь, как засыпал у меня на коленях под мои рассказы про окрестности Килиманджаро и озеро Чад. Эх…

И тут мне сказать стало решительно нечего.

Потому что своим именем вид назвать нельзя, это у них там неприлично, а моим — можно и даже красиво. Он всё сделал правильно. Он вообще, если разобраться, сделал мне подарок, и в его системе координат — ценнейший из существующих. Медицинский факт, с точностью до двух градусов. Ага.

— Поздравляю, мистер Уилсон, — сказал кто-то у меня за плечом.

Я обернулся и увидел незнакомого старика с чашкой кофе.

— Спасибо, — сказал я и улыбнулся ему так широко, как умею.

Вырваться оттуда удалось только в начале пятого.

Сначала дядю не отпускал Эмерсон, потом двое из Корнелла, потом какой-то юноша с блокнотом, которому нужно было немедленно выяснить что-то про влажность. Я стоял у окна, смотрел на парк и считал минуты, которых у меня в этой неделе не было ни одной лишней.

На лестнице дядя остановился, посмотрел на небо и объявил, что в такси не сядет.

— Я, Фрэнки, сегодня с шести утра сижу. Сначала автобус, потом поезд, потом здесь четыре часа на ногах, но это ноги, а не то место, которым сидят. Пойдём пешком.

— Куда пешком?

— Туда, где хорошо кормят. Ты у нас плейбой, так что веди.

— Ладно. Тогда в «Плазу».

— «Плаза»? Отлично. Тем более что до неё всего полторы мили, как раз размять ноги.

Полторы мили наискось через парк меня вполне устраивали. Полчаса на воздухе с человеком, который не звонит просто так, — это ровно столько, сколько нужно, чтобы он начал говорить сам.

Мы перешли Сентрал-Парк-Уэст и у самого входа наткнулись на тележку.

Хозяин её топтался под зонтом, поднятым неизвестно от чего, и грел ладони о крышку котла. Дядя, не спросив меня и не спросив цену, взял два хот-дога, один сунул мне и тут же принялся заваливать свой горчицей.

— Ешь. Мы с твоим отцом такие же брали у школы, по пять центов. Повозка стояла на углу Норт-стрит, и лошадь при ней была рыжая и злая как чёрт.

— Лошадь?

— А как по твоему тележку возили? — Дядя откусил и заговорил дальше уже с набитым ртом. — Фрэнки, я родился, когда автомобиль был выдумкой для богатых бездельников. У нас на весь квартал стоял один, докторский, и когда доктор выезжал, мальчишки бежали следом до самой аптеки. А теперь мой племянник их делает.

Ели мы эту парадоксально вкусную гадость прямо на ходу. Видок, надо сказать, отменный: я в костюме за тысячу долларов и при часах ещё за десять, на дяде Брайане болтается «Лейка» немногим дешевле моего костюма, и на двоих у нас две горячие собаки по пятнадцать центов.

Камера у дядюшки, к слову, знатная. М3, к ней «Визофлекс» с мехом, чтобы снимать всякую мелочь в упор, и всё это заказано отдельно и по списку, который он составлял, надо думать, полгода. А чехол при этом протёрт на углах до белизны, ремень заменён на какой-то чужой, и висит она у него так, как у нормального человека висит через плечо старая сумка.

Но чёрт возьми. Корнишончики, лук фри, майонез и горчица, жгучая до безобразия. Хорошо же.

Потом мы вошли в парк и двинулись вниз по аллее.

Клёны здесь уже взялись рыжим по верхам, а внизу ещё держались зелёными, и от этого деревья выглядели так, будто их красили сверху и не докрасили. Народу для четверга шло прилично: няньки с колясками, старики на скамейках, мальчишки с портфелями, которые срезали через парк из школы и никуда не спешили.

— Так вот, — сказал дядя, дожевав. — Ты «Мир тишины» видел?

— Не видел.

— Ну да. У нас его никто и не видел. — Он вытер пальцы о носовой платок и убрал платок обратно в карман, не глядя. — Кусто, бывший приятель нашего Ганьяна, в мае за него главный приз в Каннах взял.

— И? Эмиль из-за этого зубами скрипит? Они с этим носатым очень друг друга… любят.

— А нет. Твои деньги добавили Ганьяну очень много человеколюбия и спокойствия. Теперь ему всё равно на Кусто.

— Тогда что?

— Тогда то, что залы полные. — Он остановился посреди дорожки, и обходить его пришлось всем, кто шёл сзади. — Люди платят деньги за то, чтобы полтора часа смотреть на рыб. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что за тридцать лет им всё показали. Всё. Города, войну, ковбоев, любовь, преступления. И вдруг оказалось, что есть место, куда никто не заглядывал, и оно занимает две трети планеты.

Сзади нас нагоняла нянька с коляской, и я шагнул в сторону, пропуская её.

И заодно посмотрел вдоль аллеи.

Нянька. Двое мальчишек с портфелями, идущих со школы. Старик на скамейке с газетой, которую он держал на вытянутых руках. Дальше пара, дальше пусто, потом ещё кто-то у поворота, совсем далеко.

И всё, ни одной знакомой рожи…

Утром Каллахэн ждал меня в приёмной с самого открытия и завёл ко мне в кабинет двоих прежде, чем я успел снять пальто.

Одного я знал.

— Мистер Уилсон.

— Просто Фрэнк, — сказал я и пожал ему руку. — Мы это, кажется, уже проходили. На «Алессандре».

— Проходили, — согласился Эспозито.

— И зачем мне сейчас твоя наглая итальянская физиономия?

— Я американец, мистер Уилсон! И если вас что-то не устраивает, — начал он заводиться

— Остынь, горячий парень, — улыбнулся я, — шутка.

— Каждый раз, — сказал мне Клинт с непонятной гордостью. — Двенадцать лет каждый раз одно и то же. А это Отис Прайс. Двадцать два года в полиции, из них девять в розыске, вышел в отставку в апреле.

Прайс оказался чернокожим, лет сорока пяти, в тёмном пальто и совершенно обыкновенной шляпе. Руку он пожал коротко, а посмотрел на меня внимательно и без всякого выражения — так, как смотрят на предмет, который придётся носить и с которым надо заранее решить, за какое место браться.

— Мистер Уилсон.

— И что эти двое здесь делают? — спросил я у Клинта.

— Работают. С вечера понедельника.

Понятно. С той самой ночи.

— Я тебе их показываю только для того, чтобы ты не удивлялся, если вдруг заметишь. Больше вы не увидитесь. Охрана тебе нужна, Фрэнк, и это не обсуждается. И нужна она была задолго до всей этой истории с Анастазией. — Он поднял ладонь, не давая мне заговорить. — И вот сразу: я не хочу ничего слышать о том, что ты спас эту мафиозную принцессу и что они тебе теперь обязаны.

— Я так не думаю.

— Хорошо. — Клинт кивнул. — Хорошо, что ты понимаешь: это не благородные герои из глупых книжек, у которых есть кодекс чести и прочая красота. Они волки. А мы для них либо овцы, либо волкодавы, третьего они не различают, у них глаз так устроен.

— То есть я, по-твоему, овца.

— Ты? — Он посмотрел на меня с искренним удивлением. — Нет, конечно. Ты баран, Фрэнк. Матёрый такой баран, который и сам может приголубить волка так, что тот не встанет. Я это своими глазами видел. Но всё-таки будет лучше, если волками займутся волкодавы.

Эспозито разглядывал потолок. Прайс не разглядывал ничего.

— И ещё одно. — Клинт заговорил другим тоном, деловым. — Есть у меня Морис Кларк, он с тобой полетит в Европу. В отличие от остальных моих парней Кларк в Старом Свете может не только кулаками махать. Он у нас и подданный её величества, и французский гражданин. Так что что в Лондоне, что в Париже может носить с собой пушку.

— А здесь он у тебя чем занят?

— Как и все, работает на тебя. — Клинт поправил шляпу. — Ты через неделю должен быть в Европе. Один ты никуда не полетишь, и это не обсуждается.

— … четырнадцать коробок, Фрэнк! Четырнадцать! В кладовке, у меня, в Форт-Лодердейле, под замком. Галеон, Фрэнк. Настоящий галеон на дне, а не декорация в бассейне. Люди в аквалангах, которые собирал лично Ганьян и которых до нас никто так не снимал. Серебро, поднятое из ила при мне. И богатейший подводный мир Мексиканского залива. Фрэнк! Ты сам всё видел, ты же нырял там! И это лежит.