И дело даже не в штрафе. Как ни крути, гидрант — это не урбанистический элемент пейзажа, а сугубо утилитарная вещь, нужная пожарным. А ну как действительно начнётся? Быть уродом, из-за которого «герои Нью-Йорка» начнут делать свою работу позже, чем следует, — это всё-таки последнее дело.

Идя по Джей-стрит, я крутил головой, вспоминая. Как будто бы всего ничего прошло с момента, как я здесь оформлял бумаги на «Way of Future», и тогда я запомнил Джей-стрит как улицу, где ничего не происходит: конторы, суды, кофейные стойки для клерков.

Сегодня на ней стояли четыре тысячи человек.

Пирсы встали в семь утра. Второй, третий, шестой, весь Бруклин-Пирс и половина Ред-Хука. Никто не объявлял забастовку и никто не спрашивал разрешения. Просто в семь утра люди не пришли на работу, и до полудня в порту штиль.

У ступеней собора Святого Иакова стояли два катафалка.

Я застегнул пиджак и снял шляпу.

Ближе к дверям толпились тёмные костюмы, шляпы в руках, гладкие проборы. Дальше, до самого тротуара и через дорогу, форменным морем — пиджаки поверх обычных, но чистых и выглаженных рубашек, кто в галстуке, кто без, кепи в кулаках, руки, которые, наверное, не отмоются никогда, и это никого не волнует.

Что характерно, первые и вторые сепарированы: между клерками, или кто там эти типчики, и работягами из локала незримый, но явственный водораздел.

Вот вам и единство вашего хренова профсоюза, мистер Анастазио. Прям хоть в учебник вставляй иллюстрацию про пролетариев и нахлебников. Ага.

Перри стоял у дверей и втолковывал что-то распорядителю из похоронного бюро, тыча пальцем в сторону автобусов. Увидев меня, он оборвался на полуслове:

— Гроб Донахью справа, — сказал он. — Ирландский. Риццо слева, итальянский. Заходим по правой стороне, выходим через центральный проход. Службу проведёт епископ Маккарти.

— Сам главный местный окормитель? Интересно.

— Ага, согласился вчера, к десяти вечера.

— И сколько нам это стоило?

— Не то чтобы много, учитывая масштаб фигуры. Но если сказать сумму этим, — он махнул головой в сторону рабочих, — в общем, лучше им не говорить.

— А вдовы и вообще семьи? Как они посмотрели на то, что в итоге их мужей отпевают здесь?

— А ты сам как думаешь? — он посмотрел на меня с недоумением.

— Ну да. О чём это я, — ответил я и вошёл внутрь.

Там было холодно, как бывает в больших каменных зданиях в конце сентября, когда отопление ещё не дали. Пахло воском, ладаном и мокрым камнем.

Два гроба стояли рядом в центральном проходе, головами к алтарю. Слева от них, в первом ряду, сидела Эйлин Донахью в чёрном — само собой, что это вдова погибшего ирландца, мне подсказал следовавший за мной от самого моего появления у собора Люк, — и по обе стороны от неё четверо: старшая девочка держала на коленях шляпу отца, младший мальчик болтал ногами, потому что до пола не доставал, и его никто за это не одёргивал. Через проход, в первом ряду справа, сидела Тереза Риццо. Заплаканная молодая женщина на очень позднем сроке беременности, Рендер тут же подсказал, что ей рожать чуть ли не со дня на день. Восьмой или девятый месяц. Бедняжка, ужасно в таком возрасте и положении потерять мужа.

— Как начальник моей охраны ты сейчас не на высоте, — шепнул я Клинту, который сидел на одном из центральных рядов, на крайнем месте рядом с большим витражным окном с изображением сцены распятия.

Он посмотрел на меня и пропустил, оставшись на крайнем месте.

— Тут моих людей чуть ли не больше, чем головорезов твоего приятеля Альберта Анастазии, — сказал он вполголоса. — Так что можешь оставить остроты при себе.

— Ладно, уел.

Впереди у алтаря Маккарти вёл службу, голос у него оказался звучный, и латынь в его исполнении… звучала, да. Вот прям как следует звучала.

Как будто я в финальной части первого «Крёстного отца», Майкл Корлеоне крестит племянника, гремит латынь и выстрелы по всему Нью-Йорку.

Встряхнув головой, я отогнал от себя это наваждение. В задницу такие аналогии, то что я в католической церкви, а вокруг куча мафиози, ничего не значит. Так что нет, не в кассу аналогия.

— Я говорил с этой миссис Марш, — обратился я к Клинту под латынь Маккарти. — Она именно та, за кого себя выдаёт. Вдова флотского офицера, явно состоятельная, детская писательница. И судя по всему, очень большая наседка в этом флотском вдовьем курятнике.

— Честно говоря, и не сомневался в этом, — ответил Клинт. — По Тёрнеру мои начали работать. Пока сказать нечего.

— Неудивительно, ты узнал о нём вчера.

— Именно так, чудес не бывает. Я уже говорил, но всё равно повторюсь: я бы на его месте уже сбежал бы. Но мы сделаем всё, что от нас зависит.

Пока мы разговаривали, служба подошла к концу, и ражие ребятки подхватили два гроба. Толпа медленно потянулась следом.

И сразу же, едва оказавшись на улице, я попал в объективы камер. Сразу несколько фотографов запалили свои химикатные факелы. Что ж, если и когда эти снимки попадут в газеты, то всё будет выглядеть в лучшем виде. Вот они гробы, вот он я.

Козёл ты всё-таки, Уилсон. Люди погибли, а ты думаешь о том, как это будет выглядеть в газетах. Как есть козёл.

Метрах в десяти от меня оказалась вдова Донахью с детьми. Конечно, можно было бы подойти, сказать что-то, сделать какой-то жест.

Но зачем? Всё, что мог, я уже сделал для этой женщины. Деньги — это конечно хреновая компенсация, но если они всё, что я могу дать в этой ситуации? А утешение от меня ей точно не нужно. Так что нет, не буду давать повод для отличного кадра.

— Спасибо, мистер Уилсон, — раздался голос сзади. Обернувшись, я увидел Тони Анастазио. — Рабочим из локала понравится то, что парней отпевал епископ.

— За это вам нужно благодарить мистера Мэтьюза и его связи. Это он всё устроил.

— Да, ваш адвокат на редкость ловкий парень. Уступите мне его?

— А вы мне ваш профсоюз? Идёт.

— Пожалуй что нет, мистер Уилсон. И спасибо ещё раз.

— И это снова к моему адвокату.

— Нет, спасибо за дочь. Не знаю, что бы со мной было бы, если бы с Марион что-то случилось. Считайте, что приглашение на свадьбу уже на вашем столе.

— Как она? — спросил я, желая побыстрее закончить этот разговор.

— Лучше, намного. Жена говорит, что её нужно перевести в Бруклин, в больницу получше, но я не хочу. Там хорошие врачи и медсёстры. Так что ни к чему перемены. Вы поедете на кладбище?

— Конечно.

Он выскочил внезапно. Бац — и вот уже этот хренов Бэмби, как сумасшедший, скачет по трассе, приводя встречных водителей в ужас. Секунда — и олень в свете моих фар.

— Уилсооон! — отчаянно взвизгнула Ребекка.

Но, хорошая девочка, даже не подумала тянуть руки к рулю. Вместо этого она инстинктивно вскинула их к лицу, защищаясь от, как ей казалось, неминуемого удара оленьей тушей в лобовое стекло.

— Что? — спросил я, когда этот парнокопытный шизик благополучно упрыгал в лес, а «Джульетта» замерла на обочине, куда я вывернул, уходя от столкновения.

Ребекка опустила руки, посмотрела туда, где секунду назад был олень, потом на меня, и открыла рот.

И закрыла. Потом как-то нервно отстегнула ремень и рывком открыла дверь. Судя по её состоянию, можно было запросто решить, что она ещё и дверью хлопнет. Но нет, хорошая девочка в квадрате, никакого истеричного хлопанья. Молодец.

Я вышел следом и обошёл машину.

Ребекка достала из кармана пачку, вытряхнула сигарету, щёлкнула зажигалкой. Ручки у рыжей отчётливо дрожали. Она протянула мне пачку, я, буркнув, что курю только «Лаки Страйк», достал свои сигареты и тоже закурил.

Первую затяжку она выпустила в сторону леса, туда, куда ушёл олень.

— Не понимаю я тебя, Уилсон. — Она смотрела на дорогу, не на меня. — Табачный магнат, который не выносит табачного дыма. Что за ерунда.

— Одно другому не мешает. А ты молодец. Нервы крепкие.

— Да какие там крепкие. Я от страха чуть было не… а впрочем, не важно! Да, я молодец. Ты тоже, кстати, оставил в живых этого козла.