Пока я вешал наши пальто, Ребекка успела заглянуть в гостиную. Там висит мой Спатари: голая девушка на фоне лунной дорожки на море, написанная широкими мазками, и в полутьме от неё видны только плечо, линия бедра и светлая полоса воды за спиной. Ребекка постояла перед ней, склонив голову набок, потом посмотрела на меня.

— Ну конечно. Голая баба в гостиной. Другого я от тебя и не ожидала, Уилсон.

— «Данаю» Рембрандта ты тоже назовёшь голой бабой, и только?

— Конечно. Она что, мужик? Баба и баба.

Дядя ждал нас в столовой: салфетка заправлена за воротник. Марта много раз ему говорила, что так не делают в приличных домах, я тоже вставлял шпильки из серии «вас постричь или побрить», но ему всё равно. При этом он читал «Сайентифик американ». Увидев Ребекку, он выдернул салфетку, вскочил и одёрнул жилет.

— Дядя, это мисс Ребекка Моррисон. Ребекка, мой дядя, доктор Брайан Уилсон. Крупный учёный и один из ведущих специалистов по термитам в нашей стране. Можно сказать, что светило! Ты, когда на него смотришь, глаза прикрывай рукой. А то ослепнешь.

Дядя в ответ фыркнул, а Бекка как-то… поменялась в лице, что ли. Как будто градус её обычного состояния понизился на пару пунктов.

— Очень, очень рад. — Дядя поцеловал ей руку, чего на моей памяти не делал ни разу и ни с кем. — Садитесь, мисс Моррисон, садитесь. Марта сегодня превзошла себя, я уже полчаса сижу и нюхаю.

Вошла Марта, а вместе с ней появилось и жаркое. Столовая у нас большая, но чтобы не ставить стол на хоккейную команду, я её в своё время зонировал. Теперь тут стол на шестерых, над ним низкая лампа под зелёным абажуром, от которой на скатерти лежит круг света, а остальное пространство отдано подо всё остальное. У стены буфет и застеклённая витрина с кубками за Ле-Ман и Дайтону, в углу стойка на три табурета с краном, из которого течёт моё собственное пиво, у камина два кресла, где дядя после ужина читает свои журналы, и радиола с пластинками.

Первые минут десять всё шло как у людей. Дядя спросил про дорогу, я рассказал про оленя, про Прайса рассказывать не стал, а Ребекка про монтировку промолчала и уткнулась в тарелку. Дядя поохал над оленем, одобрил мою реакцию: «Отличная работа, Фрэнки, у нас мало кто это понимает, но поголовье диких животных — это такое же достояние страны, как нефть или золото с заводами», — похвалил жаркое, оценил Ребеккины волосы, рассказал про термитов, а потом отложил вилку, сложил салфетку вчетверо и положил её рядом с тарелкой, как кладут перед собой блокнот. И понеслась:

— Мисс Моррисон, а сколько вам лет, если позволите?

— Двадцать четыре.

— Прекрасный возраст. А родители ваши живы?

Ребекка посмотрела на меня. Я пожал плечами.

— Живы.

— Сколько им?

— Отцу шестьдесят. Маме пятьдесят, только при ней этого лучше не повторять.

— Не повторю, слово джентльмена. А чем болеют?

— Мама, по-моему, ничем. У отца язва.

— Язва — это ерунда, — отмахнулся дядя. — Язва — это работа, нервы и неправильное питание с образом жизни. Чем занимается ваш отец?

— Лоббист, в Вашингтоне. Самый скучный человек в мире. Даже ваши таракашки веселее. Что-то там с реакторами, кораблями и прочей неинтересной чушью. Вся польза от его мышиной возни — только деньги. И мой «Хадсон», который ты, — тут она наступила мне под столом на ногу, — украл.

— Можешь не пытаться, не сработает, — сказал я ей.

— Ну, я же говорю, работа, — сказал дядя, пропустив наши препирательства мимо ушей. — А дедушки, бабушки?

— Папин отец жив. Ему восемьдесят один, и он до сих пор каждую осень ездит на Чесапик стрелять уток.

— Сам ездит?

— Сам. Это он меня за руль посадил. Так что, Уилсон, когда я тебя сделаю, это будет и его заслуга.

Дядя довольно кивнул.

— А папина мама?

— Умерла, когда мне было десять. Пневмония.

— В каком возрасте?

— Пятьдесят с чем-то.

— Значит, не в счёт. А по маминой линии?

— Дедушку в тридцать восьмом сбил трамвай в Балтиморе.

— Это тем более. Бабушка?

— Жива. — Ребекка тронула свою стрижку. — Это у меня от неё. Она была рыжая, как морковка, а сейчас была бы совсем седая, если бы не красилась. Она у меня, по-моему, единственная огненно-рыжая старушенция на всём Среднем Западе.

— Братья, сёстры?

— Два брата. Старший, сводный, от первого папиного брака, недалеко ушёл от отца, тоже скучнейший человек. Коммандер, морской лётчик, воевал ещё с японцами, потом в Корее, а сейчас эйр-босс на «Интрепиде». Это такой начальник, который сам больше не летает, а только всем запрещает. Живёт по уставу, как папа. А младший играет в лакросс в Принстоне.

— Здоров?

— Раз играет в лакросс, наверное, здоров.

— А вы сами? Корь, скарлатина, дифтерит? Переломы были?

Вот странно. С чего это она так краснеет и отвечает на этом допросе? Что за магия у дядюшки, что он эту бестию буквально усмирил?

— Корь в пять лет, — сказала она. — В двенадцать сломала руку. Упала с лошади.

— Какую руку?

— Левую.

— Срослась хорошо? Покажите, пожалуйста.

И она показала! Закатала рукав и повертела перед дядей кистью, а дядя взял её за запястье двумя пальцами, согнул, разогнул и остался доволен.

— Зрение?

— Хорошее.

— Насколько хорошее?

— Доктор Уилсон, я гоняюсь. Плохого у меня быть не может.

— Логично. А зубы у вас все свои?

Я ел и смотрел. С таким лицом дядя обычно рассказывает про своих термитов, люди обычно куда как менее интересны. Зачем ему всё это, я не понимал, и мне самому стало интересно, до чего он дойдёт. Ребекка открыла рот, чтобы ответить про зубы, но тут в дверях появилась Марта с очередным блюдом. На сей раз совершенно шикарнейшим карпом в сметане, под который шёл гарнир в виде варёной картошки с маслом и петрушкой.

Половина моих соседей, всякие пятидесятники и прочие методисты с евангелистами, считают эту рыбу полнейшим мусором. Ну а для второй, это та, которая «мазл тов», «гои» и «шмук», напротив, карп — супертрадиционная рыба. Так что как раз на еврейском рынке Марта и берёт эту шикарную рыбу.

— Доктор Уилсон, — сказала Марта, — вы совсем нашу гостью утомили. Дайте ей поесть, остынет же всё.

Дядя моргнул, посмотрел на Марту, на Ребекку, на свою тарелку, где с начала разговора ничего не убавилось.

— Да, конечно. Простите старика, мисс Моррисон. Профессиональное.

Марта поставила блюдо, выбрала Ребекке кусок, не спрашивая, и, уходя, придержала дверь, чтобы не хлопнула. На кухне она потом загремела посудой и что-то запела себе под нос.

Ребекка до конца ужина ела молча и на меня не смотрела.

— А чего это ты даже ни разу не съязвила на его допросе? — спросил я, когда мы поднимались по лестнице. — Со мной ты обычно намного… живее. И даже здесь успела вставить шпильку в мой адрес, а дяде ничего.

— Я… — Она осеклась. — Я не знаю. Как будто… Ой, да пошёл ты, Уилсон! Где тут у тебя ванная?

В спальне она огляделась.

— У тебя скромная спальня, — сказала она. — Я ожидала большего.

— Чего именно? Золотой унитаз в мастер-бедрум и потолок из слоновой кости? Мне главное, что кровать большая и удобная.

— Ну, это мы сейчас проверим…

Ребекка уснула сразу, на животе, поперёк кровати, и одеяла, оба два, захватила себе. Я полежал, послушал, как она дышит, потом нашарил на стуле брюки, в кармане пиджака сигареты и тихо вышел в коридор.

Дядя стоял в коридоре, шагах в трёх от моей двери, в халате и шлёпанцах.

— Дядюшка, это что за новости? Ты что, подслушивал?

— Что? Нет, конечно! — Он запахнул халат поплотнее. — Да у нас такие толстые стены, и ты такую отделку сделал, что будь с тобой пять таких Ребекк, всё равно ничего не слышно. Я стоял и ждал тебя! Чтобы поговорить!

— Интересные у тебя мысли.

Дядя открыл рот, закрыл, махнул рукой и пошёл за мной.

Курительная у меня в конце второго этажа. Я курю, а запах прокуренного помещения терпеть не могу.