Так что, как и в офисе в Бруклине, да и здесь, в Миддлтауне, тоже, дома у меня избыточная по представлениям местных вентиляция и кондиционер «Кэрриер» за 820 долларов, спецзаказ, «исключительно для вас, мистер Уилсон».
Я включил кондей, он тут же загудел. Сел в кресло и закурил. Дядя налил нам выпить и плюхнулся в соседнее.
— Она нам подходит! — с ходу начал он.
— Нам?
— Да. Нам, Уилсонам! Я не хочу, чтобы фамилия прервалась!
— Может, тогда сам займёшься её продолжением? У тебя и кандидатура вроде есть.
— А может, и займусь! — Он даже привстал в кресле. — Но ставка на тебя, на моего непутёвого, но очень умного и, самое главное, экстерьерно и физически правильного Уилсона. Вот твою породу нам надо продолжать, твою. И она нам подходит.
— Дядя, вот прямо даже так? Слышала бы тебя Марта. Без кольца, без фаты и платья, сразу плодитесь и размножайтесь? Заселяйте Уилсонами землю?
— А что? Конечно, так. Только под венец её, конечно, вести надо не слишком поздно, не нужно, чтобы над новым поколением Уилсонов висело клеймо зачатых до брака. И смотри. — Он загнул палец. — Рост пять футов семь дюймов, я прикинул, пока она стояла у буфета. Для женщины отлично, дети будут рослые. Кость крепкая, запястье ты сам видел, перелом сросся без смещения, значит, заживает быстро и с кальцием у неё порядок. Таз широкий. Бёдра правильной формы. Культурно и исторически одобряемой.
— Дядя!
— Что «дядя»? Таз широкий, для родов это первое дело. Грудь…
— Дядя!
— Фрэнки, я биолог. Грудь хорошая: и размер, и, очевидно, форма, эстетически это много даёт твоим потенциальным дочерям. Плюс естественное вскармливание при таких данных будет максимально эффективным. Зубы свои, я видел. Зрение отличное, она сама сказала, а врать ей тут незачем. Дед в восемьдесят один водит машину и стреляет уток, бабка жива — это долголетие по обеим линиям. Язва у отца не в счёт, это образ жизни, а не порода.
— А рыжина? Твои будущие Уилсоны будут рыжие. Ни ты, ни отец такими не были.
— Рыжина рецессивна. — Вопросу он даже обрадовался. — Дети будут твоей масти, а вот внуки как карта ляжет. Может, и рыжие. Я бы не возражал. Тут как раз разнообразие не повредит.
— Ты сейчас разговариваешь, как тот… ну как его там… Гальтон!
— А что Гальтон? Гальтон, между прочим, был умнейший человек. Двоюродный брат Дарвина. — Дядя выпрямился в кресле и загнул следующий палец. — И темперамент. Ты заметил, какой у неё темперамент? За столом краснела, но ни разу не сдалась, на все вопросы ответила. Нервная система отличная. Такие самки…
— Дядя, какие самки!
— Я биолог! Мы самцы, а они самки! Биология! Биология! — Тут он чуть снизил тон и продолжил: — Но если тебе угодно, то пожалуйста. Такие женщины рожают легко и детей выкармливают как следует. Она, конечно, взбалмошная девица, это видно. Но ничего, с твоими деньгами у наследников будут самые лучшие воспитатели и наставники, которых я только смогу найти. Так что да, Фрэнки, она нам подходит.
Он поднялся, затянул пояс халата и пошёл к двери, но на пороге обернулся.
— И вот ещё что, Фрэнки. Завтра за завтраком я спрошу у неё группу крови.
— Не спросишь.
— Спрошу. Марта не всегда будет рядом.
Проснулся я от холода, дверь на балкон стояла открытой настежь, а сейчас уже не май месяц. С улицы тянуло сыростью с пруда и табачным дымом.
Она стояла у перил в моём халате, который был ей велик и волочился по полу, в одной руке сигарета, в другой чашка. Поднос с кофейником стоял на столике у двери. Судя по всему, Марта поднялась, постучала и оставила его, внутрь заходить не стала.
— Твоя экономка варит отличный кофе, — сказала Ребекка, не оборачиваясь. — Хоть нашу к тебе отправляй на обучение.
— Бесполезно. Я просил, но нет. Молчит. «Это семейная тайна, мистер Уилсон».
Я налил себе чашку и вышел к ней.
Утро выдалось ясное и холодное. Внизу за домом лежал пруд, небольшой, с мостками, у воды стояли три шезлонга, которые по-хорошему надо уже убрать. Газон вокруг пруда подстрижен как по линейке: с тех пор как миссис Пэйдж однажды пригрозила мне жалобой соседей, его стригут каждую неделю, даже в сентябре. Слева, за живой изгородью, белел её дом с зелёными ставнями, и в окне её кухни шевельнулась занавеска. Кот или она сама? А впрочем, всё равно.
Ребекка разглядывала всё это долго, с интересом, потом перевела взгляд на меня и прищурилась.
— Ага. Всё с тобой понятно. Наверняка специально всё устроил, чтобы с балкона наблюдать за девицами, которые у тебя тут загорают. Какой же ты, Уилсон, ужасный человек.
— Ну ты же сама сказала, что я хуже этого твоего Кевина.
— Намного! — Она затушила сигарету о перила. — Но не во всём.
Минут через сорок мы спустились завтракать. Марта подала яичницу с беконом, тосты и ещё один кофейник. И тут в дверь позвонили.
Марта пошла открывать, и через секунду из холла донеслось:
— Марта, дорогая, доброе утро! Я только на минутку, мне бы только Фрэнку пару слов…
Голос я узнал сразу. Миссис Пэйдж.
Ответила ей Марта по-чешски. Сказала она, что пан Фрэнк завтракает и никого принимать не велел.
— Что? Марта, я не понимаю, говори по-человечески!
— Нерозумим, — сказала Марта.
По-английски Марта говорит ничуть не хуже меня, и миссис Пэйдж это прекрасно знала.
— Марта, не валяй дурака! Я на одну минуту! Я только поздороваться!
Марта ответила по-чешски что-то длинное, где я разобрал «завтрак», «пан» и «приходите в понедельник». Оборону она, судя по всему, держала крепко. С таким упорством она и Судеты не сдала бы.
Ребекка отложила вилку.
— Фрэнк! — донеслось из холла. — Фрэнк, я знаю, что ты дома! Фрэнк!
Мда, логично. И отсидеться в окопах не выйдет.
Миссис Пэйдж стояла на пороге при полном параде: шляпка с вуалеткой, белые перчатки, костюм цвета фуксии, в каком прилично пойти на свидание, и блюдо в руках, накрытое кружевной салфеткой. Для утреннего визита соседу это было слишком, но миссис Пэйдж, не помню сколько раз вдова, одевается так всегда.
А ну как прямо сейчас появится он! Очередной кандидат на её руку и сердце.
Марта стояла перед ней, не пропуская в дом. Увидев меня, отступила на полшага, но из холла не ушла.
— Фрэнк! Как хорошо, что ты вышел. — Миссис Пэйдж попыталась заглянуть мне за плечо, в сторону столовой. — Ты не представляешь, как удачно я тебя застала. Я пирог принесла, яблочный, с фермы Хиггинсов!
— Доброе утро, миссис Пэйдж. Спасибо за пирог.
Блюдо я у неё забрал и передал Марте. Марта унесла его на кухню.
— Может, всё-таки впустишь меня в дом? — Миссис Пэйдж сделала шаг вперёд, прямо на меня. — Что мы через порог разговариваем, как чужие.
— Нет, — сказал я и вышел к ней на крыльцо, прикрыв за собой дверь. — Поговорим на улице. Хотя, если хотите, там дядя как раз привёз парочку новых тарантулов. Хотите посмотреть?
Миссис Пэйдж переменилась в лице.
— Пожалуй что нет.
Она отступила на ступеньку ниже, перехватила сумочку поудобнее и ещё раз посмотрела на дверь, уже без прежнего интереса.
— Я ведь по делу, Фрэнк. Пятнадцатого ноября, в четверг, за неделю до Дня благодарения, у нас в общине большой осенний ужин. Со сбором на крышу и на воскресную школу. Пастор Джеб хочет, чтобы в этот раз всё было по-настоящему: скатерти, речь, квартет из Ньюбурга. Из самого Ньюбурга, ты представляешь?
— Представляю.
— И я уже сказала пастору, что ты придёшь.
— Миссис Пэйдж, я что-то не помню, что нанимал вас в свои секретари.
— Фрэнк Уилсон! Я уже привыкла к тому, что благодаря тебе у нас не город, а чёрт знает что! Я привыкла, что твои машины не дают спокойно ходить по улицам и что твои снегоходы и зимой не отпускают нас. Привыкла к твоим постоянным выходкам, ко всякой мерзости, которую вечно таскает сюда твой дядя. Брайан, да-да, мерзости! Я знаю, что ты меня слышишь! Привыкла к тому, что ты меняешь женщин как перчатки, и даже молюсь за тебя! Но есть вещи, есть вещи, — она, как те заводные машинки на пружине, накручивала себя, — есть вещи, которые даже такой, как ты, не может игнорировать! И наше комьюнити как раз такая вещь!
