— Полтора, — сказал Эл.

— Полтора, — согласился Дон. — А у нас в июле пара человек чуть не отправилась в полёт вслед за Форрестолом. Не генералы, ты не думай. Тем ничего не будет. Никогда. Снабженцы, смежники, вот эти вот.

— Что, — сказал я, — решили, что его русские убрали и теперь идут за ними?

Заржали оба, и Дон хлопнул меня по плечу так, что эль чуть не выплеснулся.

— Нет, приятель. Всё гораздо проще. Деньги! Этот бош жрал неприлично много денег, и крошек от того пирога хватало на всех. Так хватало, что многие на этих крошках дома обновили и яхты купили. А теперь всё. Расследования, комиссии. Вот и не выдержали.

— Подождите, парни. У вас же ракеты для самолётов, маленькие. А тот немец что, такие же делал?

— Нет конечно! Просто поставщики-то зачастую одни, Фрэнк! У тебя в бизнесе сотни компаний конкурентов, а в ракетах куда ни плюнь, везде одни и те же люди, пока что. Так что сегодня он жмёт руку фон Брауну.

— Жал, — поправил его Эл.

— Ну да. Жал. Вчера жал руку этому бошу, а сегодня уже наших боссов обхаживает.

Где-то в стороне взвыл мотор, потом коротко визгнула резина, и толпа отозвалась одобрительным гулом. Я обернулся. На пустом куске бетона, там, где не стояли машины, какой-то «мерк» с опущенной крышей шёл через воображаемый поворот боком, оставляя за собой белый дым.

— Это Дэнни, — сказал Дон, не поворачивая головы. — Он так каждый раз. Заезды у него не выходят, так он хоть это.

— И давно вы сюда ездите?

— С сорок девятого, — сказал Дон. — Я тогда ещё учился. Только раньше собирались западнее, ближе к Нассо, а потом там всё срыли под новые дороги, вот и переехали. Здесь спокойнее.

— И всё это время одно и то же?

— А что тут менять? — удивился Эл. — Мы тут и по кольцу гоняем, и как все на четверть мили, кто первый. Это в Калифорнии придумали, ещё до войны, у них там сухие озёра, на этой хреновине лучше всего гоняется. Потом полосу построили при аэродроме, «Санта-Ана Дрэгс», Ориндж-Каунти. Потом ассоциацию завели, правила написали, часы поставили. У нас тут ассоциации нет, — он обвёл бутылкой темноту вокруг. — У нас тут вот это.

Само собой, это был первый раз, когда я проводил время вот так, на фактически нелегальных гонках. Но новинкой всё это для меня не стало. Шелби, Майлз и другие парни много раз рассказывали о таких вот штуках, особенно когда я попадал на их посиделки в моём баре, да хоть после той же первой Дайтоны. Но своими глазами видел всё впервые.

«Меркури» прошёл боком ещё раз, а потом его закрутило, и он заглох. Народ вокруг засвистел.

И на мгновение в голову пришла мысль. Господи, что я тут делаю? У меня завтра длинный день, у меня сегодня нарисовались такие проблемы, что я до сих пор не знаю, с какой стороны за них браться. А я стою и смотрю, как юнцы жгут резину на машинах, купленных на папины деньги.

Несерьёзно это, Фрэнк! Несерьёзно!

Всё-таки много ещё во мне того Фрэнка, который дружил организмами с первой встречной красоткой в уборной той закусочной. Как там она называлась? Да никак она не называлась, обычная забегаловка по дороге на Атланту, я в ней и был-то сорок минут. А её как звали? Помню только то, что она была обижена на своего парня. И хотела стать врачом.

Как там её…

Мелани. Точно, Мелани. Я ещё посоветовал ей идти в педиатрию, чтобы родня не возражала.

Да, Фрэнк. Всё дело наверняка в Ребекке. И ты сам это знаешь! Ты сам же Перри это сказал тогда по телефону. «Рыжая?» — он тогда спросил. А ты ответил: «Рыжая!»

Надо это обдумать на досуге. Когда заберу себе машину. И рыжую? И рыжую!

Ребекка обнаружилась шагах в тридцати, у чьего-то «форда». Она стояла к нему боком и что-то доказывала невысокому парню в кожаной куртке, и доказывала руками: ладонь ребром шла по воздуху, потом резко ломалась в сторону, потом парень перехватывал и показывал своё, ещё активнее. Со стороны это выглядело как ссора. Я знал, что это не ссора. Так спорят только про одно.

Рядом с ними, у капота, стояли три девушки.

Точнее, одна была центром их маленького мирка. Такое видно сразу, даже ночью и в чужом свете. Молодая совсем, лет двадцати, тёмная, в светлом пальто не по случаю, на жжёную резину с дымом и маслом в таком не приезжают. Она смеялась над чем-то своим, и подруги смеялись вместе с ней. Потом от машин отделился человек и пошёл к ним.

Огромный. Не толстый, а именно большой, на две головы выше того парня в куртке, и пиджак сидел на нём как чехол на мебели. Шёл он неторопливо и никого не задел по дороге, хотя дороги ему никто не уступал: она сама как-то получалась.

Он остановился рядом с Ребеккой и парнем и что-то сказал. Негромко, я не услышал ни слова. Никого он при этом не тронул, даже руки не поднял.

Ребекка и парень тут же отошли и продолжили свой спор шагах в пятнадцати, точно так же размахивая руками, как будто вообще не заметили, что переместились.

— Кто это? — спросил я.

Дон обернулся, посмотрел и вернулся к своей бутылке.

— Здоровый-то? Не знаю. Их там двое или трое.

— Я про девушку.

— А. Это Марион. — Он подумал. — Марион, да. Подруга Кэрол, вон той, светленькой. Кэрол сюда с прошлого года ездит, у неё брат гоняет.

— Марион, а дальше?

Дон пожал плечами.

— Фрэнк, я тебе фамилию Кэрол не скажу, а ты про её подругу спрашиваешь.

— У неё отец какая-то шишка в Нью-Йорке, — сказал Эл. — Не помнишь, Дон? Она вроде говорила летом.

— Вроде говорила, — согласился Дон. — Не помню.

— Ну шишка и шишка, — сказал Эл. — Но охрана серьёзная.

— Да, — сказал Дон. — Этот тип сегодня, а с месяц назад был другой, подвижный такой. Вот его я помню как зовут. Давид. Точно, да, Давид. Армянин. Помнишь ещё, Эл, как они с тем турком сцепились?

— Ага! И где теперь тот турок? Больше я его не видел.

И оба замолчали с таким видом, будто бы неизвестный мне Давид этого неизвестного же мне турка закопал тут неподалёку.

Слева опять захохотали, и на этот раз громко, десятками глоток разом. Я посмотрел туда.

Там уже стояла машина, развёрнутая фарами внутрь, и в свете этих фар ходил Ленни. С таким видом, как будто он по-прежнему на сцене где-нибудь в Виллидж. Вот уж действительно, весь мир театр, а люди в нём…

Вот и для него весь мир сцена. И тут тоже зал. Бесплатный, пьяный и ничего не ожидающий от Брюса, то есть, по его собственным словам, единственный, на котором вообще имеет смысл что-то проверять. Билетов никто не покупал, значит, никто не в обиде, значит, можно всё.

— А это кто у нас? — заинтересовался Дон.

— Это со мной, — сказал я.

Они подошли втроём: Ребекка и с ней те двое, с которыми она махала руками у «форда». Парень в кожаной куртке оказался вблизи совсем молодым, лет двадцати пяти, с чёрными от масла ногтями. Второй, постарше, держал в руке секундомер на шнурке и наматывал шнурок на палец.

— Через пятнадцать минут, — сказала Ребекка. — Перед нами две пары скатаются на четверть.

— Десять кругов, — сказал тот, что с часами. — Старт с места, отсюда, вон от той машины. У меня секундомер. Тут он обычно никому не нужен, но, учитывая, с кем Бекки будет гоняться, записать стоит. У Марти флаг, он с ним встанет вон там, на бетоне, где парапет кончается.

— Мне нужен круг посмотреть трассу.

— Конечно, — сказала Ребекка. — Поедешь или, как твой Майлз, ножками протопчешь?

— Поеду. Кен прав, что сначала ходит по трассе. Но тут не Дайтона или Себринг с Ле-Маном. Тут кусок старого хайвея, а против меня не Левег.

В ответ она только вспыхнула.

«Трасса» оказалась простой. Одна прямая, длинная, ярдов пятьсот, пологий поворот налево, потом что-то вроде шиканы, ещё один прямой участок и ещё один пологий поворот, заканчивающийся третьим прямым участком. Покрытие почти везде бетон, только, может быть, треть грунт. Ничего сложного. Зря мисс Моррисон это затеяла, очень зря. Она, конечно, красотка, но поблажек я ей не дам и «Хадсон» заберу. Потом, может быть, отдам. Но сначала заберу. Да.