Он снова взял микрофон в обе руки.

— Вы понимаете, что он мне сказал? Я ему говорю, что я еврей. А он мне буквально: и? Корпорация-то всё равно одна!

Смеялись долго. Ленни ждал, покачивая микрофоном.

— И вот теперь вы понимаете масштаб моей проблемы. Вот сидит человек, который вносит сотню за четверых незнакомых…

Он осёкся ровно на полслове.

— Я сказал за четверых? Я не говорил за четверых. Вы ослышались. Он платил за меня, я был один, я всегда один, это моя трагедия.

Смех тут уже не прекращался. И я смеялся вместе со всеми.

— И вы меня знаете! — заорал Ленни, перекрывая зал. — Я просто обязан пошутить над умственными способностями парня, который трижды платил за меня залог! Ну кто за меня будет трижды платить залог? Если только подружка! А этот хренов пивовар кристаллически гетеро, так что нет! Я просто обязан рассказать со сцены целый монолог про этого чудака!

Он набрал воздуха.

— Но я не могу, вашу мать! Потому что это, чтоб его, мой работодатель!

Зал ещё не отсмеялся, а он уже поднял ладонь, требуя тишины.

— И чёрт возьми, я продаю душу дьяволу прямо сейчас, но.

Он взял микрофон обеими руками и сменил голос на тот бархатный, каким в перерывах между песнями рассказывают про рассрочку.

— Пиво «Уилсон Санрайз». Лучшее пойло для тех, кто внезапно проснулся в Апстейте и из-за вчерашнего не помнит, как его зовут.

И своим:

— Фрэнк, всё, выписывай мне чек за рекламу!

Я сложил руки рупором.

— Ленни, чека не будет! Не «Санрайз», а «Саншайн»! За что я тебе плачу, мерзавец⁈

Он дождался, пока зал стихнет, и повесил микрофон обратно на стойку.

— И последнее, дамы и господа. Если вас вдруг занесёт в Миддлтаун, штат Нью-Йорк, а это случается с лучшими из нас, — в следующую субботу я там выступаю.

Ленни сошёл со сцены на две ступеньки вниз и пошёл между столиками к нам.

Он добрался до нас, но садиться не стал. Постоял, глядя на Ребекку с выражением человека, который что-то забыл в другой комнате, и вдруг шлёпнул себя ладонью по лбу.

— Твою мать, забыл!

Он развернулся к залу и заорал через головы:

— Вуди! Вуди, где ты там! Тащи сюда свой еврейский шнобель, быстро!

За дальними столиками засмеялись. От стены поднялся мальчишка и пошёл к нам между стульями, не снимая пальто. Маленький, худой и рыжий, в роговых очках, с поднятым воротником. Я дал бы ему восемнадцать, и то с натяжкой.

— Это Вуди, — сказал Ленни. — Вуди Аллен. Фрэнк, это не настоящая фамилия. Настоящая Конигсберг, но с такой фамилией ты рано или поздно становишься Калининградом.

— Здравствуйте, — сказал Вуди.

Хмм, интересно. Вуди Аллен. А что? Похоже, это он. Как выглядел этот киломэтр авторского кино в молодости, я само собой не знал, но вроде как всё сходится. Интересные у Брюса приятели, ничего не скажешь. А впрочем, чему удивляться, одна тусовка как-никак.

— Он пишет, — сказал Ленни. — Хорошо пишет. Я бы даже сказал, неприлично хорошо для человека, который выглядит вот так.

Я пожал руку будущему режиссёру «Вики Кристина Барселона» и достал из кармана визитку.

— Привет, Вуди. Позвони через пару дней. Подумаем, что с тобой делать.

Само собой, просто так Аллена я не отпущу, всё, коготок увяз, всей птичке пропасть. И дело не в том, что он хороший комик, да пофигу, хоть трагик. Главное, что я точно знаю: из него получится отменный режиссёр. Так что будем с ним работать.

Вуди кивнул и продолжал стоять.

— Всё, ты свободен, — сказал ему Ленни. — Иди отсюда, пока он не передумал.

— Так. — Ленни развернулся ко мне и упёрся в стол костяшками. — Своё я отработал и чист перед Максом и перед Богом, который у нас, как вы уже знаете теперь живёт, живёт на долларе. Теперь едем.

— Куда?

— В «Бёрдленд». Отсюда, сейчас, там до четырёх. И там играют, а не читают вслух газету.

— Не могу.

— Фрэнк, ты всё можешь. Давай, не строй из себя недотрогу. Мисс, вы само собой тоже приглашены.

— У нас небольшое дело.

Ленни посмотрел на часы над стойкой, потом на мой стакан, так и стоявший полным с начала вечера.

— Половина первого ночи. Какое у вас может быть дело в половине первого ночи? Если это то самое дело, то им прекрасно можно заняться и после.

— Мы едем гоняться, — сказала Ребекка.

Ленни медленно повернулся к ней.

— Кто «мы»?

— Мистер Уилсон и я. Старый парквей Вандербильта, Саффолк, за Коммаком. Там это делают уже двадцать лет.

— Вот как? Интересно. Это у вас по велению сердца?

— Нет, пари, — сказал я.

— И на что?

— На машины. Его «Джульетту» я позаимствовала сегодня с парковки. Умеючи это легко сделать даже без ключей. Мистер Уилсон, надеюсь, вы их захватили из гостиницы? Забрала, посмотрела и во всём разобралась. Победителю достаются обе

Ленни замолк на секунду, а потом засмеялся.

— Милая, если бы я умел думать, я бы не стал соревноваться с парнем, который выиграл Ле-Ман.

— Именно это мисс Моррисон и собирается сделать, — сказал я.

— Я не просто хочу победить. — Она не отвела глаз от Ленни. — Я это сделаю.

— О-о. — Ленни поднял брови и посмотрел на меня почти нежно. — Приятель, будет очень интересно посмотреть, как тебе надерут задницу. Где, вы говорите, это будет?

— Старый парквей Вандербильта, — повторила Ребекка. — За Коммаком.

Ленни огляделся, взял от соседнего столика свободный стул, поставил его между нами и сел, положив локти на скатерть.

— Там наверняка будет травка и выпивка, — сказал он. — Отлично. Едем!

Телефон нашёлся на барной стойке. Спустя пару мгновений мне ответили:

— «Босерт», добрый вечер.

— Уилсон, четырнадцать ноль четыре. Мне оставляли что-нибудь?

Трубку на той стороне положили на стойку, и я слушал, как перебирают бумагу.

— Ничего, мистер Уилсон. И не звонил никто.

— Я еду за город. Вернусь под утро, может быть позже.

— Записал, сэр.

Второй звонок — Перри.

Он снял после четвёртого гудка, и по голосу слышно, что не спал.

— Я еду в Саффолк, — сказал я. — На старый парквей Вандербильта. Гоняться.

— Рыжая?

— Рыжая.

— Понятно, — сказал Перри.

Он не спросил ни что за парквей, ни зачем мне это в час ночи.

Дальше голос ушёл куда-то в сторону, но слышал я его по-прежнему чётко.

— Да, милая, я с Фрэнком говорю. Верно.

Пауза.

— Рыжая — это масть. Рыжая масть, милая, это про лошадь. Он в последнее время думает завести конюшню. В Гошене, да, там бега. Иди спать.

Пауза.

— Обязательно передам. Иди, милая.

Трубка вернулась ко мне.

— Чёрт, — сказал Перри. — Теперь я должен купить тебе рыжую лошадь.

— Купи.

— Куплю. Она проверит.

У Эммы, значит, всё по-старому.

Бедная девочка. И выкрутился он красиво, надо отдать должное: секунды не думал.

Не хватало ещё, чтобы мисс Моррисон в результате оказалась стриженой. С Эммы станется, был уже прецедент.

— Завтра в девять, — сказал я и повесил трубку.

На Седьмой авеню в сентябре холодно и почти пусто, и мы пошли на юг, втроём, мимо запертых витрин. Ребекка знала куда.

Обе машины стояли за углом, рядом. Её красный кабриолет, с опущенной крышей, в сентябре. И моя «Джульетта».

Ребекка села, не открывая двери, перебросив ноги через борт, и мотор завёлся с полоборота, глубоко и низко, как заводятся моторы, за которыми смотрят.

Ленни же сел в мою машину и с интересом разглядывал салон.

— Фрэнк, а не скромновато для тебя? Ты же вроде миллионер.

— Скоро будет другая.

— О. — Он подумал. — Так, может, вы и спор свой перенесёте на тот момент, когда у тебя будет другая машина?

Я посмотрел на него.

— Ладно, ладно. — Ленни развёл руками. — Умолкаю.

Хьюстон, Уильямсбургский мост, Куинс-бульвар, и дальше пустой Норзерн-Стейт.