Зал засмеялся.

— И это гениально, дамы и господа. Я девять лет учился не рассказывать про свою жену! Первые четыре года потому, что у меня просто не было жены, а следующие пять потому, что иначе у меня жены не будет. Девять сраных лет! А мог бы просто подписаться на «Таймс». Морт, ты мой кумир, чтоб тебя!

Он шагнул к самому краю сцены и показал микрофоном поверх наших голов, куда-то в сторону прохода.

— А вон там у нас Макс! Не оборачивайтесь, он этого не любит. Макс у нас серьёзный бизнесмен. Макс не ловит на парковке несчастных и не пытается всучить им алюминиевый сайдинг, как сраный коммивояжёр. Двадцать один год он стоит у входа и решает, кто человек, а кто нет. Макс, я тебя обожаю. Единственный еврей, который богатеет на том, что не пускает гоев туда, где они отдадут ему свои гойские доллары.

— В конце июля президент подписал закон. Вы не заметили, потому что какой нормальный человек в июле в Нью-Йорке будет смотреть на то, что там делает президент, а не в декольте подружки. Но он подписал, и теперь у Соединённых Штатов Америки есть официальный девиз. «На Бога уповаем».

— Мисс. Мисс, да, да, вы. За первым столиком.

Он присел на корточки у края сцены.

— На вас любой нормальный человек смотрел бы июльским взглядом все двенадцать месяцев в году.

Он поднялся и быстро оглядел зал.

— Надеюсь, тут нет моей жены?

Он дал отсмеяться и вернулся туда, откуда ушёл.

— Так вот. Девиз. И знаете, где мы его напечатали? Не над входом в суд. Не в больнице. На однодолларовой бумажке. Мы взяли самое святое, что у нас есть, и напечатали на нём имя Бога. И правильно сделали, потому что это единственное место, куда американец смотрит каждый день по три раза. Я не знаю ни одного человека, который перечитывал бы Нагорную проповедь в очереди в кассу. А доллар он читает. Внимательно. С двух сторон.

Женщина за соседним столиком смеялась в салфетку.

— Так вот, раз уж мы заговорили о деньгах…Ну вот представьте меня. Вот смотрите, это я. Кто хочет быть мной?

Он развёл руки и подождал.

— Да я сам не хочу быть собой.

Смех.

— Вот, смотрите. Вот оно. Ленни Брюс. Обычное утро обычного Ленни Брюса.

Он поставил микрофон на пол. Выпрямился. Потом скукожился весь, будто его сложили пополам. Скорчил рожу. И снова выпрямился.

— Утро. Я так думаю, что утро. Потолок незнакомый, но это ещё ничего не значит. В моё нормальное утро все потолки незнакомые. И первое, что делает профессионал, — проверяет бумажник. Не потому, что боюсь, что обокрали. Обокрали, конечно. Я проверяю бумажник, чтобы понять, как прошёл вчерашний вечер.

Он показал, как открывают бумажник и заглядывают внутрь одним глазом.

— Ноль. Отлично. Значит, вечер прошёл хорошо.

— Дальше. Рядом со мной кто-то есть! Пусть это будет женщина! Пусть это будет женщина! Да! Хвала небесам! Женщина!

Зал взял полсекунды паузы и засмеялся.

Он занёс руку ко лбу и остановил её на полпути.

— Хочу перекреститься от радости, но вспоминаю, что я еврей. Твою мать, нельзя! У нас другие корпоративные правила!

Смех стал громче и насыщенней.

Он опустил руку.

— И я на неё смотрю. И я честный человек, я вам скажу прямо: я вижу её первый раз в жизни. Я мог сказать, что это моя знакомая. Но! Мама учила меня никогда не врать!

Он поднял два пальца.

— И передо мной, дамы и господа, встают две задачи. Первая: найти своё исподнее. Вторая: выяснить, как её зовут. Времени на обе нет, она вот-вот проснётся.

Он посмотрел в зал так, будто ждал совета. Совета не последовало.

— Так что я выбираю даму! Я же джентльмен!

Он развёл руками.

— Разбудить и спросить нельзя, потому что этого делать нельзя никогда и никому! И тогда я поступаю так, как поступил бы на моём месте любой джентльмен. Я тихо встаю и иду смотреть её сумочку. Я не ворую! Я знакомлюсь!

И тут подвал заревел. Официант у стены перестал разносить выпивку и стоял с подносом, едва сдерживая смех.

— И я не успеваю прочитать, что у неё написано в правах. Потому что в комнату, а мы же все знаем эти милые комнаты, господа, врывается её мама! Типичная еврейская мама. И орёт: Сарочка! Кто это⁈

Он выждал.

— И я думаю про себя: ага. С именем понятно. Уже лучше. Сара, значит.

Смех.

— А потом эта прекрасная еврейская мама поворачивается ко мне. И смотрит.

Он замолчал.

— На вас когда-нибудь смотрела еврейская мама в такой ситуации? Нет? Ну хорошо. Я покажу.

И он показал. Он поставил ноги вместе, свёл лопатки и вздёрнул подбородок, и на сцене вместо него оказалась пожилая женщина, которая никуда не торопится. Она повела взглядом сверху донизу — медленно, как ведут по описи. Вернулась к лицу и постояла на нём, изучая, кто это вообще такой. И только после этого посмотрела вниз ещё раз, коротко и деловито, будто сверяла последний пункт.

Ленни держал это молча, и молчал вместе с ним весь подвал.

Потом он уронил плечи, стал обратно собой, и лицо у него сделалось как у человека, который вспомнил, что оставил ключи в машине.

— Всё-таки надо было сначала найти исподнее.

Зал ахнул и заржал одновременно.

— И она говорит: хвала небесам, он хотя бы еврей!

Тут зал лёг весь. И я вместе с ними. Ребекка, к слову, тоже, не сдерживаясь, смеялась в голос.

Ленни поднял микрофон с пола, обтёр его о рукав и дал залу отсмеяться до конца.

— Ну вот. Думаю, вы уже поняли, что такое Ленни Брюс.

Он прошёл вдоль края сцены.

— Друзья. Друзья, вот смотрите, смотрите. Вон видите вон ту красотку? Третий столик от сцены, рыжая, стриженная под мальчика, сидит прямо, как в церкви, и делает вид, что её тут нет.

Половина зала повернулась. Ребекка не шелохнулась.

— Ну хороша же? Я прав. Ах какая качественная женщина. Блеск.

Он дал этому повисеть секунду.

— Так вот. Нам нужна не она.

Смех.

— Видите вон того клерка в неприлично хорошем костюме? Рядом с ней, да. Того, который выглядит как типичный торговец пивом из Апстейта. Во всяком случае, все мои знакомые торговцы пивом из Апстейта выглядят именно так.

Он подумал.

— Может, потому что я и знаю всего одного?

И остановился.

— Твою мать! Морт! Ты чёртов ублюдок! Ты зачем мне в колу подливал водку?

— Вы знаете, этот парень — моя самая большая заноза в заднице. Не верите? И да, чтобы вы лучше понимали про него, этот сраный самаритянин дважды или трижды… Морт! Морт, твою мать, ты меня споил, ублюдок, я забыл собственную биографию!

Он даже не обернулся в его сторону.

— Неважно. Пусть будет трижды платил за меня залог.

Он поднял три пальца и подержал их.

— Ладно. Ладно, вру. Один раз это было, я вспомнил. Но там была сотня! За незнакомого придурка! Это у нас икс три, мальчики и девочки! Вот скажите мне, какой нормальный человек будет за вот это, — он подошёл к краю сцены, показал на себя двумя руками, — будет платить залог?

Зал Брюса не подвёл.

— И знаете, что мне сказал этот человек, когда я его нашёл, чтобы вернуть деньги? Мы стоим в поезде, я трясу ему руку, я готов плакать. А он смотрит на меня, как на мебель, и говорит: это был мой ежегодный добрый поступок на рождество.

Пауза.

— На рождество. Твою мать! На рождество!

Он развёл руками.

— И мне приходится сказать этому человеку: сэр. Сэр, я еврей. А он, не моргнув, тем же голосом: ну, значит, на хануку.

Зал взорвался.

Ленни поднял ладонь, останавливая смех.

— Ах, ну да. Новый год, ханука.

Он подождал.

— Вы знаете, в одиннадцатом году правительство разделило «Стандард Ойл». Ну все же помнят эту историю. Бла-бла-бла конкуренция. Бла-бла-бла свободный рынок. Бла-бла-бла монополия. И что там дальше случилось?

Он развёл руками.

— Да ни хрена! У нас просто стало много «Стандард Ойлов»! Нью-Джерси. Нью-Йорка. Огайо. Индианы. Калифорнии. Заправляйтесь где хотите, господа, выбор огромный.