Корма срезана почти вертикально и выглядит такой же тяжёлой и уверенной, как морда. Никаких плавников, никаких фонарей-ракет и прочего добра, которым в Детройте последние годы закрывают недостаток фантазии. Фонари при этом не маленькие: с каждой стороны по три вертикальных красных сегмента в хромированных рамках, а между ними по всей ширине задней панели выложено буквами «Уилсон Моторс», и посередине стоит круглая эмблема с буквой W. Задний бампер повторяет передний и так же загибается на углы.

Колёса проволочные, с частыми светлыми спицами, обод блестит так же, как бампер, а в центре каждого колеса на тёмном колпаке стоит металлическая W.

Больше всего работает цвет. Одиннадцать слоёв ручной окраски дали винному лаку такую глубину, что в него смотришь, как в воду. На изгибах крыльев и в тени под бортовым ребром он уходит почти в чёрный, на капоте и дверях становится тёмно-вишнёвым, а там, куда падает свет лампы, проступает чистым красным, и стоит сделать шаг в сторону, как это красное перетекает по кузову вслед за тобой. На всей машине нет ни одной волны и ни одной шагрени, отражения потолочных ламп лежат на крыше ровными белыми полосами и не ломаются даже там, где крыша переходит в заднее стекло, а хром на таком фоне кажется уже не серебряным, а почти белым. Счёт за эту работу миланцы выставили такой, что я предпочёл его не запоминать.

Ребекка тем временем обошла машину спереди и остановилась перед решёткой.

— Две фары? — спросила она. — Не четыре? Даже несмотря на то, что на моделях следующего года их четыре?

— Ага. Именно так.

— Тогда зачем вы собираете у местных Джонов информацию про всякую гадость, которая им нравится?

— Чтобы делать машины, которые нравятся им. А эта машина нравится мне.

Ребекка на это ничего не ответила. Она присела у левого колеса, посмотрела вдоль борта, поднялась и дошла до кормы. У заднего крыла провела пальцем по шву там, где он сходится с аркой, — так, как проверяют работу, а не так, как гладят.

— Это и есть та машина, которую ты везёшь в Париж?

— Она самая.

— И это «Мустанг»?

— Ага.

— Подожди, у вас же «Мустанг» — это гоночный болид. Ты что, собираешься делать две разные машины под одним названием?

— Тот первый, а это второй. Я вон вообще Фрэнк Брайан Уилсон Третий, и ничего, никто же не скажет, что я и первые два одинаковые.

— Тебе говорили, что это идиотизм?

— И не один раз, — сказал я и выразительно посмотрел на Шелби. — Когда мы только обсуждали название этой машины, он примерно то же самое говорил.

Но я упёрся. «Мустанг» слишком хороший нейминг и бренд, чтобы оставлять его на один эпизод, а мои болиды середины пятидесятых как раз эпизодом и останутся. Нет, «Мустанг» должен быть маркой, идеей и, если хотите, философией, флагманом моих автомобильных дел.

Да и в конце концов, «Фантом», которого сбил тот самый лётчик Ли Си Цын, вообще-то второй. Про первый мало кто слышал уже сейчас, он так и остался в тени других машин американского флота, а когда выйдет второй, про первый не вспомнит никто. Так что да, «Мустанг» второй.

— Кэрролл, открывай, — сказал я.

Шелби открыл водительскую дверь, нагнулся в салон и потянул ручку под приборной панелью. Впереди щёлкнул замок, и капот приподнялся на палец, встав на страховочный крючок. Шелби закрыл дверь, вернулся к решётке, просунул пальцы под кромку, отвёл крючок и поднял капот примерно до половины, а дальше тот пошёл вверх сам, плавно и без рывка, и остановился в верхней точке на двух блестящих штоках.

— А где палка? — спросила Ребекка.

— Палки нет, — сказал Шелби. — Фрэнк захотел, чтобы капот стоял сам. Упоры с азотом внутри, их нам сделали на заказ авиационщики.

— Их хватит года на два, от силы на три, — сказал я. — Потом начнут травить сальники, и упоры придётся менять. Для первого владельца это расходник, который входит в стоимость машины, так что меняем мы, и бесплатно.

Итальянское на этом закончилось, и дальше пошло наше.

У американской машины под капотом полагается быть горбу с круглым фильтром посередине и прочему хозяйству, прикрытому крышками, чтобы владельцу не приходилось на это смотреть. Здесь не прикрыто ничего. Мотор занимает всё место между передними колёсами, от радиатора до перегородки, и стоит так плотно, что руку между ним и крылом просунуть можно только боком. Двенадцать цилиндров двумя рядами под углом, и вдоль каждого ряда на всю длину тянется кулачковый кожух, крашенный морщинистым красным, с отлитыми на нём буквами. На этой краске свет не бликует, а лежит матово, и рядом с полированным металлом она выглядит как кожа рядом с хромом.

Между кожухами в один ряд стоят шесть карбюраторов, и на каждом по два раструба, открытых вверх, полированных изнутри так, что в каждом отражается лампа. Двенадцать блестящих горловин, двенадцать чёрных дыр внутри, и к каждому карбюратору подведена своя тонкая медная трубка бензопровода. От распределителей в задней части мотора высоковольтные провода расходятся гребёнкой и ложатся вдоль головок к свечам, каждый в своё гнездо, ровно, как струны. Снаружи рядов вниз уходят выпускные коллекторы, по шесть труб с каждой стороны, собранные в пучки, как пальцы в кулак. Всё это выглядит не как украшение, а как инструмент, у которого нет ни одной детали для красоты, и именно поэтому на него хочется смотреть дольше, чем на кузов.

Хрушка, который до сих пор стоял у верстака, подошёл и встал у крыла так, будто представлял нам собственного ребёнка.

— Триста восемьдесят лошадиных сил, — сказал он. — Самый мощный серийный двигатель в мире.

— Прямо-таки серийный? — Ребекка посмотрела на него с недоверием.

— Да, уже серийный, — сказал я. — Этот агрегат под номером два, первый крутится на стенде. А всего таких уже под полсотни. Серия.

Ребекка открыла водительскую дверь.

Салон итальянцы сделали спокойнее кузова, и спокойствие это стоило денег не меньше, чем лак. Сиденья спереди глубокие, ковшами, обтянутые чёрной кожей «Коннолли», той же, что идёт на «Роллс-Ройсы», с поперечными валиками на подушке и спинке и боковыми валиками, которые держат человека в поворотах. Кожа мягкая и пахнет так, как пахнет только новая дорогая кожа, а между валиками прострочена ниткой в тон, так что шва почти не видно. Между сиденьями идёт высокая консоль, отделанная ореховым корнем, и из неё поднимается рычаг коробки с полированным хромированным шаром на конце. Пол застелен плотным шерстяным ковром, в котором нога тонет, как в гостиничном холле, а под педалями он прошит кожаной накладкой, чтобы каблук не протёр ворс за первый год.

Панель тоже из орехового корня, с тёплым рыжим рисунком, и сверху её прикрывает мягкий валик, обтянутый той же чёрной кожей. Перед водителем под общим козырьком стоят два больших циферблата итальянской работы, спидометр и тахометр, с белыми цифрами на чёрном и тонкими стрелками, а стекло над ними выпуклое и чистое, как у хороших часов. Масло, температура, бензин и амперметр вынесены в центр панели маленькими кругами, в том же стиле, рядом с часами. Под ними в ряд тумблеры, ручка радиоприёмника, который сам ищет станцию, если нажать планку, клавиши электрических стеклоподъёмников и рядом с радио хромированный регулятор кондиционера, а по краям панели, у дверей, стоят две круглые хромированные решётки обдува, которые поворачиваются пальцем. Справа, перед пассажиром, на дереве хромом выведено «Мустанг».

Руль большой и тонкий, с деревянным ободом, в котором видно каждое волокно, с тремя спицами из полированного алюминия, просверленными рядами отверстий, и буквой W в ступице. Внизу под ним три педали, тоже с отверстиями.

Сзади, под скатом крыши, два маленьких сиденья, на которые можно посадить детей или взрослого на полчаса дороги. Спинка у них складывается вперёд и превращается в ровную площадку, обтянутую той же кожей, с хромированными рейками и ремнями, и под эту площадку в Милане сшили комплект чемоданов, который встаёт туда впритык, как патроны в обойму.