Ребекка села, подвинула сиденье, попробовала педали и только после этого взялась за рычаг.

— Механика, — сказала она, не отпуская рычага, и Шелби от открытой двери сказал, что передач четыре, но слушала она его уже вполуха, потому что нашла тахометр. Шкала на нём шла до восьми тысяч, и красное начиналось там, куда мотор обычного «Шевроле» лучше не загонять вообще.

— Восемь тысяч оборотов в минуту? — спросила она, не поворачивая головы.

— У самого красного это сердце и бьётся как следует, — сказал Шелби. — Я полчаса назад говорил мисс, как на этой машине раскладывать на светофорах «Кадиллаки» дантистов. Именно так и надо, со стрелкой, положенной вправо, до самого красного.

— Уилсон, я её хочу, — сказала Ребекка. — Я её уже хочу! Сколько она стоит?

— Одиннадцать тысяч сто одиннадцать долларов, — сказал я.

Ребекка развернулась на сиденье и посмотрела на меня снизу вверх через открытую дверь.

— Сколько? Уилсон, «Континенталь» стоит девять семьсот.

— Девять шестьсот девяносто пять, а с кондиционером десять четыреста тридцать. До сегодняшнего дня это была самая дорогая американская машина, теперь мы дороже на семь сотен. Кондиционер у нас, кстати, уже в цене. И сразу, чтобы ты даже не начинала: скидки не будет. Это политика компании. Флагман мы никому со скидкой продавать не будем. Никогда.

— Да в задницу твои скидки! — Ребекка хлопнула ладонью по рулю. — Запиши меня в очередь!

— Ты будешь в первой десятке.

В ворота заглянул папаша Бибби.

— Фрэнк, фургон приехал. Мы грузимся?

— Да, грузите. Где там ребята Каллахана?

— На месте твоя охрана. Аж две машины, и мордовороты там похлеще, чем в боксёрских залах. Да ещё и с томми-ганами. Босс, ты серьёзно?

— Да, папаша, серьёзно. Охрана нашей прелести нужна, это моя принципиальная позиция. А то, что они с автоматами, это уже не ко мне, а к Клинту.

(по заявкам телезрителей, иллюстрация новенькой машины Фрэнка)

«Мустанг» погрузили, закрепили стропами за подвеску и повезли на трек: фургон впереди, за ним две машины Каллахана, а мы с Шелби и Хрушкой следом. На месте его свели по тем же мосткам, и на асфальт Шелби вывел его сам.

Трек у нас тренировочный, и ничего лишнего на нём нет: ни трибун, ни боксов, ни ангаров, только асфальтовая петля посреди пустого поля. От старта видно всю трассу целиком, длинную прямую, дальний поворот и обратный участок, так что любую машину можно вести глазами весь круг и ни разу её не потерять.

Болид уже стоял у старта. Пока механики снимали с «Мустанга» остатки дорожного крепежа и заново проверяли всё, что могло сдвинуться в фургоне, Левег подвёл Ребекку к болиду, подал ей шлем и долго, с французской обстоятельностью объяснял что-то про ремни, показывая то на плечи, то на пряжку.

— Мадемуазель, я обещал быть вашим Вергилием, — сказал он, усаживая её на пассажирское место. — Сначала я покажу вам, как здесь ездят, а потом посмотрим.

Первые круги он проехал сам, и я смотрел на них так же, как смотрел в Ле-Мане, когда за рулём был не я. Левег никуда не спешил, но в каждый поворот заходил позже, чем зашёл бы любой из нас, брал его по внутренней кромке и выпускал машину наружу к самому краю асфальта, и делал это каждый круг в одном и том же месте, будто там была нарисована линия, которую видит только он. Из-за шлема лица Ребекки видно не было, но голова у неё на первом круге моталась в поворотах, а на третьем уже нет.

После третьего круга болид остановился у старта. Левег вылез, обошёл машину и сел на пассажирское место, а Ребекка перебралась за руль.

Тронулась Ребекка аккуратно, первый круг прошла медленно, и на дальнем повороте было видно, как рано она тормозит. Второй круг был быстрее. К третьему она стала заходить в повороты в тех же местах, что и Левег, не так глубоко и не так поздно, но по его линии, и больше с неё не сходила. На прямой она теперь давала газ до конца и переключалась без той паузы, по которой сразу видно человека, который думает о педалях. Шелби, который возился у «Мустанга», пару раз поднимал голову и провожал болид глазами.

Кругов она сделала шесть или семь и вернулась к старту уже совсем не так осторожно, как уезжала. Левег вылез первым, обошёл машину и подал ей руку.

— Мадемуазель знает, как правильно жать на педали и крутить руль, — сказал он мне, пока она снимала шлем. — Фрэнк, для тебя нынешнего она большая угроза.

Спорить с этим было трудно, потому что последние месяцы за рулём гоночной машины я сидел куда реже, чем за столом.

Ребекка покраснела так, что это было видно даже после шлема, и поблагодарила его.

Остальные всё это время возились вокруг «Мустанга». Манометр дважды обошёл все четыре колеса, проверили масло, воду и тормозную жидкость, а Хрушка выкрутил свечи, разложил их по порядку на тряпке, осмотрел каждую, вкрутил обратно и потом долго слушал правую головку на холостых, наклонившись к ней ухом. Робсон с напарником отмерили на прямой милю мерной лентой и поставили на её концах колья с побелёнными фанерными щитами, чтобы их было видно издалека, а потом разошлись к щитам, каждый со своим секундомером и рацией. Помимо них секундомеры каким-то магическим образом появились чуть ли не у всех, кто тут был, и без него, как дурак, остался один я. Ну и Ребекка, но у той в руках был шлем. Разгон до мерного участка Шелби отмерил сам, шагами.

Когда всё было готово, я повернулся к фургону.

— Кен, давай, покажи нам этого красавца в деле.

Майлз затушил сигарету о подошву, убрал окурок в карман и пошёл к машине. Сел, подвинул сиденье, пристегнулся и какое-то время просто сидел, положив руки на руль, а потом завёл мотор и уехал в дальний конец прямой.

Шелби поднял рацию.

— Робсон, готовы?

— Готовы.

— Кен, пошёл.

Есть такие моменты в жизни, которые потом, когда ты уже старый и седой, вспоминаешь особенно отчётливо. У меня и в первой моей жизни их было много. Очень много. Жизнь человека, который резко разбогател в девяностые, а через четверть с лишним века потерял практически всё, не может быть скучной.

Но сегодняшний день — это тот случай, когда старое стирается, а на его место записывается новое. Вот то же самое было, когда я победил в Ле-Мане, или когда тот африканец чуть было не убил Вайлетт, да и меня тоже. Разборки с доставшимися мне по наследству проблемами мистера Уилсона, отца Фрэнка, из той же серии. Как и золото «Аточи» с «Оскаром» за «Гран-при».

И вот теперь вот это: сентябрьский ветер в Апстейте, ярко-вишнёвый «Мустанг» с Майлзом за рулём, который по звуку вот-вот станет не машиной, а своим тёзкой, легендарным для этой страны P-51, и сразу полдюжины секундомеров в руках у парней из моей команды. Раскрасневшаяся Ребекка со шлемом в руках, и, ох, чувствую, что придётся его дарить.

И ощущение, что сейчас происходит что-то очень и очень большое. Такое большое, что это точно оставит след. Чем бы ни закончилась вся эта толком ещё не начавшаяся история с Суэцем, с Венгерским восстанием, про которое я снова вспомнил буквально недавно, и со всеми моими остальными проектами и прожектами, вот эта яркая вишнёвая машина точно оставит след.

— Есть! Есть! Фрэнк! — Левег, который, как и все, тоже стоял с секундомером, аж запрыгал, когда Кен закончил второй прогон на милю. — Должно получиться, должно! Папаша, папаша! Ты считаешь? Считаешь? Что там? Что там?

Вот ведь какая штука судьба. Этот парень так-то должен быть давно мёртв. Я мало что помню из истории античного автоспорта, но Левег и то, что сопровождало Ле-Ман пятьдесят пятого года, проходили по другой категории. Их я помнил.

Но вместо этого он работает на меня и сейчас, несмотря на свой уже почтенный по меркам нашего вида спорта возраст, прыгает зайчиком.

Потому что… да! Да, мать вашу! Папаша Бибби тоже вприпрыжку подлетает ко мне и кричит чуть ли не на весь штат: