— Кен, Пьер, привет.

Майлз обернулся, увидел Ребекку, отложил молоток и вытер руки о штаны, хотя ветошь висела у него тут же, на поясе.

— Босс.

— Парни, это Ребекка. Ребекка, это парни. Господа пилоты, покатаете девчушку на одном из наших болидов, если время будет? А то она считает себя гонщицей, а что такое настоящая гонка, не знает.

— Мадемуазель ездит? — спросил Пьер.

— Мадемуазель думает, что ездит, — сказал я. — А как оно на самом деле, одному Богу известно. И дедушке мадемуазель, который, по её словам, посадил её за руль. Ещё известно, что мы поспорили на её машину и что машина теперь моя.

— Ты её украл.

— Ты сама мне её отдала.

— Это была минута слабости, которой ты воспользовался.

— Что делать, се ля ви, как говорят соплеменники Пьера.

— О чём речь, босс? — спросил Пьер.

— О «Хадсоне», мсье Левег. О моём замечательном «Хадсоне», который ваш босс у меня украл.

— «Хадсон». — Пьер уважительно покивал. — Хорошая машина.

— Хорошая была, — сказал Майлз. — Пока её не съел «Нэш». А особенно они хороши, когда мы их делаем на наших красавцах.

Засмеялись все трое, включая Пьера, который смеяться над дамами обычно себе не позволяет. Ребекка покраснела, и на этот раз не от смущения.

— Мадемуазель, простите этого англичанина, — сказал Пьер. — Дети Джона Булла, что с них взять.

— А сам-то, босс? — Майлз повернулся ко мне. — Сам чего девушку не покатаешь?

— Увы-увы. Без практики именно на наших красавцах я бледная тень даже самого себя образца Ле-Мана. Не то что вас, парни.

— Мисс, а у вас в роду ирландцев не было? — Майлз, оказывается, ещё не закончил. — Рыжие волосы — их порода.

— Были, сказала она и зарделась.

— Хорошо, босс, — сказал Пьер и завинтил крышку термоса. — Покатаем. Наш с Кеном красавец разобран, так что на чемпионском болиде не выйдет, но и без него тут есть на чём. И давайте я буду вашим Вергилием, мисс, а то Майлз по своему обыкновению устроит вместо нормальной поездки проверку вашего вестибулярного аппарата.

— Я знаю, что такое агрессивное вождение!

— Не сомневаюсь, мисс. Но поверьте моему опыту, вам будет лучше со мной за рулём, чем с Майлзом.

— Один раз было, — сказал Майлз. — Один раз.

Сама машина стояла у ворот, под лампами, и от неё сейчас осталась примерно половина. Передние крылья сняты, капот снят, из моторного отсека тянулись провода к стенду с приборами.

Ребекка подошла к ней первой. Обошла кругом, наклонилась к вырезу арки, посмотрела на тормоза, потом на голый двигатель.

— Это на ней вы выиграли в июне?

— На ней.

— А почему она разобрана?

— Потому что я хочу знать, сколько этот двигатель ещё выдержит и не пора ли ему на сувениры.

Хрушка подошёл сзади, со штангенциркулем в одной руке и тетрадью в другой, и ответил раньше меня.

— Ребекка, а вот и герр Хрушка. Австрийский папа всех наших двигателей.

Хрушка коротко ей кивнул и продолжил с того места, где остановился.

— Он практически выработал моторесурс. Ле-Ман и Себринг подряд. Весной у нас три гонки, и я могу поставить его ещё раз. Он, возможно, выдержит. А возможно, нет, и тогда в лучшем случае мы просто не доедем, а в худшем он разлетится ко всем чертям и маслом заблюёт трассу прямо под колёса тех, кто сзади.

Агрегат у него вышел на редкость удачный, так что походить может и ещё. Но проверять это я предпочёл бы не Кеном и не Пьером.

— Ставьте новый, — сказал я.

— Хорошо, босс. Новый так новый. В конце концов, это ваши деньги.

— Именно так, старый ты австрийский скряга. Деньги и моторы у меня есть. А вот пилоты в единственном экземпляре.

— А вон там у нас кастомное ателье. Превращаем скучные повозки с моторами в настоящие машины.

— Это как?

— Сейчас покажу.

В ателье горел верхний свет, и сразу от дверей стояли четыре чужие машины: два «Кадиллака», «Понтиак» и «Крайслер» пятьдесят четвёртого года, с которого уже сняли всё железо спереди и подкатили к нему стойку с новыми фарами. Под дворником у «Понтиака» торчала записка, и почерк там был такой, что читать её имело смысл только тому, кто писал.

Папаша Бибби вылез из-под «Крайслера», сел на корточки и посмотрел на нас снизу вверх.

— Мистер Уилсон.

— Майк. Это мисс Моррисон. Что с ним не так?

— С ним всё так. Всё не так со вкусом его хозяина. — Бибби вытер руки и кивнул на стойку с фарами. — Этот придурок хочет изуродовать цельную законченную конструкцию деревенским улучшайзингом. Четыре фары вместо двух. Я ему говорю: мистер Сойер, четыре фары ставят на модели пятьдесят седьмого года, они ещё даже до салонов не доехали. А он говорит: вот и хорошо, у меня будут раньше.

— И что?

— И будут, — сказал Бибби без всякого выражения. — Он платит.

Ребекка обошла «Кадиллак» с той стороны, где уже лежала новая обивка, потрогала кожу пальцем и повернулась ко мне.

— Погоди. То есть люди привозят тебе нормальную машину, и вы её тут… переделываете? Под что?

— Под то, что человек себе вообразил.

— А если он вообразил гадость?

— Тогда мы делаем гадость за его деньги, а он рассказывает всему своему клубу и приятелям, где ему её сделали. Само собой, если это не вредит безопасности. Никаких десятилитровых движков под капот «Форда Т»: у нас серьёзный бизнес, а не удовлетворение хотелок идиотов. — Я пожал плечами. — Плюс, и это важнее всего остального, ателье — это, можно сказать, мой маркетинговый отдел. Вместо того чтобы заказывать у мальчиков с Мэдисон-авеню многостраничные талмуды о вкусах наших Джонов с Крисами, я слушаю их напрямую.

Она посмотрела на разобранный перёд «Крайслера».

— Всё равно варварство.

— Скажи это Майку, он тебе объяснит, какое это варварство. У него очередь на четыре месяца.

— На пять, — сказал Бибби и полез обратно под машину.

Вторая половина ателье — это вотчина Билли, и там сейчас не протолкнуться. Снегоходы стоят в три ряда, ещё десятка два уже в ящиках, с трафаретами на боку и накладными под целлофаном. К ноябрю всё это должно уехать в Канаду, в Мичиган и в Миннесоту, а сам Билли со среды в Торонто у Ксавье. Бизнес растёт, и в Канаду мой приятель катается постоянно. Он даже на полном серьёзе думает купить дом в Торонто.

Ребекка остановилась у ближнего и потрогала руль.

— Сколько он едет?

— Шестьдесят миль в час.

— По снегу?

— По укатанному. По целине сорок, и это уже много: там нужна не скорость, там нужна мощность. У канадцев на северах наши машинки работают как тягловые лошади.

— Хочу! Шестьдесят! Хочу!

— Тогда тебе нужен шлем. На такой скорости снег и лёд работают как наждачка: покатаешься час-другой, и вся морда ободрана. А зачем нам портить твою красоту?

— У тебя есть шлем?

— У меня есть шлемы для гонщиков, с рацией внутри. Для снега мы такого пока не делаем.

В конце ателье стоит железная дверь, обитая войлоком, и на ней от руки написано «ЗАКРЫВАЙ». Оттуда шёл ровный низкий гул, от которого под ногами едва заметно дрожал пол.

На гвозде у двери висят наушники, четыре пары, чёрные, с кожаными валиками. Я снял две.

— Так, держи. Слух тебе пока ещё нужен.

— Что там?

— Пока не надела, скажу. За этой дверью у нас испытательный стенд. Полдюжины моторов работают на износ. Сейчас должны крутиться парочка двенадцатицилиндровых красавцев и восьмёрки. Пойдём посмотрим.

Она надела наушники, поправила их обеими руками и стала похожа на человека, которого сейчас будут стричь.

За дверью разговаривать нельзя.

Стенд мы устроили в багажном отделении, там, где сто лет выгружали чемоданы: длинный зал, бетон, шесть отсеков по левой стене, каждый за своей кирпичной перегородкой и своим стеклом. В каждом на раме стоит мотор, весь в проводах и трубках, с выхлопом, уведённым в общий короб под потолком, и всё это гудит одновременно на разных нотах, так что воздух в зале даже не дрожит, а стоит плотно, как вода.