— Ну, допустим. А то, что мне, такому золотому и сказочно богатому, Дайтона нужна как статусная игрушка, ты не допускаешь?

— Допускаю, конечно.

— Ну а тогда в чём смысл этого разговора?

— Смысл в том, что допущение того, что тебе нужна эта трасса как статусная игрушка, естественно, есть, и оно важное. Но оно не мешает мне предложить продать Дайтону нам, «Форд Мотор Компани». Мистер Форд, кстати, задал ровно тот же самый вопрос, когда я предложил ему купить трассу у тебя.

— Ты предложил?

— Да. Я.

— И на каких же условиях ты это видишь? Разговор сейчас не про деньги. Мне просто интересно, как ты видишь то, что я уйду из Дайтоны, которая, вообще-то, ещё и съёмочная площадка для моего фильма и будет съёмочной площадкой для следующего фильма моей франшизы. И вообще, это штаб-квартира моей гоночной команды, которая дерёт все команды на машинах «Форд» на каждой трассе и в каждом соревновании, где участвует.

— Всё достаточно просто. Для тебя меняется только то, что Дайтона прекращает быть домом для твоей команды. А всё остальное остаётся на прежнем месте. И даже арендная плата за использование трассы как съёмочной площадки взиматься не будет. И самое главное, чемпионат мира по гонкам на выносливость остаётся в Дайтоне. Ты остаёшься его совладельцем. Мы покупаем только трассу. Дайтона — его этап.

— И сколько вы мне предлагаете?

— Пятнадцать миллионов.

— Пятнадцать миллионов за то, чтобы Дайтона прекратила быть домом и испытательным полигоном моей команды, а стала тем же самым для «Форд Мотор Компани».

— Я бы не цеплялся к бетону и кирпичным боксам, Фрэнк. Это бизнес, а не лирика про «свит хоум, май Флорида».

Фортуна меня любит, и временами это доходит до неприличия.

Если разобраться, положение у меня сейчас щекотливое до крайности, и самое приятное в нём то, что никто этого пока не заметил. Или заметили, но не все. Ли Якокка, будущий спаситель «Крайслера», человек, которого в другой жизни будут показывать студентам как образец, сидит напротив меня в отличном костюме и не видит. И его грузный босс из Дирборна тоже не видит, иначе разговор шёл бы сейчас совсем в другую сторону.

А положение простое. Дайтона — четверть моя. Чемпионат мира на выносливость придумал я, продавил я у французов, и держу я в нём половину. Команда, которая этот чемпионат два года подряд раскатывает, тоже моя, и раскатывает она в том числе заводские экипажи «Форда». Хозяин трассы, хозяин первенства и хозяин конюшни — одно лицо, и лицо это регулярно побеждает.

Пока побеждает красиво, всем хорошо. Трибуны полные, реклама идёт, Стив Аллен шутит в эфире, публика любит парня из Апстейта. Но рано или поздно будет протест. Не какой-то особенный, самый обычный. И проигравший — Энцо, или как раз эти, из Дирборна, — пойдёт со своей обидой не в апелляционный комитет.

Он пойдёт к газетчикам. И заголовки будут из серии «Уилсон построил гонку, написал к ней правила, выставил на неё свою команду и сам себе поставил оценку». И отбиться мне нечем, потому что в этих заголовках не будет ни слова вранья.

А после газет вопрос рано или поздно прозвучит в Вашингтоне, и там разбираться станут уже со всем чемпионатом целиком, вместе с Леливром, французами и четырьмя этапами.

Значит, выходить надо шаг за шагом и оставить за собой в итоге одну только команду. Пусть трассы будут чужие, пусть чемпионатом заправляют французы, Ульманн, хоть сам Энцо, а Уилсон приезжает и выигрывает на общих правах, как все. И тогда ни одна собака не тявкнет, что Уилсон побеждает в ручном чемпионате на своих трассах.

Начинать надо с Дайтоны. И тут покупатель пришёл сам. Мало того что сам — он за это воевал у себя в Дирборне, ходил к боссу, убеждал, добился и приехал в воскресенье с папками, чтобы уговорить меня расстаться с тем, от чего мне и так надо избавляться.

— Пятьдесят, — сказал я.

— Пятьдесят чего?

— Миллионов. За мою четверть.

Он сел прямее и положил обе руки на подлокотники.

— Фрэнк, ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Пятнадцать за четверть — это шестьдесят за всю Дайтону. Ты просишь пятьдесят, значит, по-твоему, она стоит двести. Двести миллионов за бетонное кольцо во Флориде, которое ты построил за четыре месяца на брошенном военном аэродроме и которое обошлось вам всем в сущую мелочь. Я поднимал бумаги, я знаю, какой кредит вы брали.

— Знаешь. Т ы многое знаешь Ли, вон аж четыре папочки привёз.

— За пятьдесят миллионов мистер Форд купит землю в трёх штатах и построит три таких кольца. И останется сдача на четвёртое.

— Пусть строит, — согласился я. — Землю вы найдёте, кольцо зальёте за год, инженеры у вас хорошие. Только на этом бетоне не будет ни одной гонки, которая кому-нибудь интересна. Приедет пять машин, две сойдут, трибуны будут пустые, и через два сезона ты пойдёшь к мистеру Форду объяснять, куда делись его деньги.

— В календаре чемпионата есть место. Всегда можно договориться.

— С кем? — спросил я.

Он промолчал, потому что ответ мы оба знали и вслух тот звучал плохо.

— Ты сам двадцать минут назад сказал мне, на чём всё держится, — продолжил я. — Чемпионат остаётся в Дайтоне, а я остаюсь его совладельцем. Ты прав, без этого твоё кольцо никому не нужно. Только цену ты после этого назвал за полотно и трибуны, а этап, который держу я, положил сверху, как салфетку к обеду.

— Этап — это условие сделки.

— Этап — это и есть сделка. Полотно и трибуны стоят твои пятнадцать, тут я с тобой не спорю. Остальные тридцать пять — за мою подпись под тем, что Дайтона остаётся этапом, пока чемпионат жив.

Якокка встал. Прошёл до окна, вернулся и остановился у стола, и на щеках у него проступили красные пятна.

— Это… — Он подыскивал слово и не находил. — Ты хоть представляешь, как это будет выглядеть в Дирборне? Я прихожу к мистеру Форду и говорю: сэр, Уилсон продаёт бетон по рыночной цене, а росчерк пера у него идёт по тридцать пять миллионов. Меня спросят, в своём ли я уме. Назови свою цену.

— Я назвал ту, за которую продам.

— За такие вообще ничего не продают.

— И ещё одно, — добавил я. — Деньги мне нужны в течение недели. Позже цена другая.

Он открыл рот и закрыл.

— А что произойдёт через неделю?

— Ничего, что тебя касается.

— Фрэнк, это несерьёзно. — Якокка одёрнул пиджак и сел. — Я приехал к тебе с нормальным предложением, а ты устраиваешь клоунаду. Я с этим к мистеру Форду не пойду.

— Знаешь, Ли, а ведь ты прав. С этим тебе к нему идти не надо.

Я развернул аппарат на столе и подвинул его к нему, вместе с подставкой и блокнотом.

— Звони. Через четыре часа я встречаюсь с твоим боссом, вот и договаривайся. А я пока распоряжусь насчёт самолёта.

— Какого самолёта? Фрэнк, ты о чём вообще?

— Как какого. «Бичкрафт Твин Бонанза», борт эн семьдесят семь виски альфа, пятьдесят пятого года. Стоит в двух милях отсюда. Два с половиной часа до Детройта, если ветер не переменится.

Якокка смотрел на телефон так, как смотрят на инструмент, которым сейчас придётся что-то с собой сделать.

В коридоре я велел Люку поднимать Брауна с Мерфи и закрыл за собой дверь, чтобы не мешать человеку работать.

Перри сидел у себя в кабинете и выкладывал из портфеля бумаги.

— Собирайся, — сказал я. — Ты летишь со мной. Я продаю Форду Дайтону.

— Дайтону? Форду? — переспросил он, как будто не понимая.

— Ага. Да. Дайтону. Форду.

— Фрэнк, ты часом угарными газами от своей новой игрушки не надышался? У нас в подвале офиса Клинта сидит Дойл, которому люди, работающие на Форда, по факту заказали непредумышленное убийство. Мы держим толстого хрыча за яйца, а не наоборот.

— Всё верно. Именно поэтому я и продаю Дайтону не за пятнадцать миллионов, как предложил мне Якокка десять минут назад, а за пятьдесят.

— Ты же понимаешь, что всё это пахнет очень большим нарушением закона?