И вот это на саммо деле и даст мне мои неприличные миллионы.

Ужин у Ливаносов Хиггс обещал устроить в четверг.

— Может, всё-таки я? — крикнул мне в ухо Шелби. — В Мидлтауне у меня неплохо получилось.

— Это в Мидлтауне. Для своих. А тут Париж, что б. Друг мой Кэрролл, секс продаёт лучше всего. Тем более если речь о такой дорогой игрушке для очень богатых мальчиков как наш «Мустанг». Так что показывать миру нашу новинку должна знойная красотка на каблуках и с декольте на грани неприличия. Согласись, что ты в платье и на 6 дюймовых шпильках будешь выглядеть хоть и эффектно… но не эффективно. Хотя…

— Да иди ты! — засмеялся Шелби.

Говорить в Гран-Пале иначе как в ухо было невозможно. Под стеклянной крышей гудело столько голосов разом, что отдельных слов я не разбирал уже в трёх шагах, на соседних стендах то и дело кто-нибудь хлопал дверью или капотом, и по всему нефу, от одного конца до другого, вспыхивали фотографические лампы.

Самая большая толпа во всём зале стояла напротив нас, через проход, у «Ситроена». Французы привезли свою новинку, упрощённую и подешевле сестру прошлогодней «Богини», и выставили её сразу в трёх цветах. Там толпились все, кто не попал на открытие.

Левее, через два стенда, стоял «Фасель Вега», длинное французское купе с американским мотором от «Крайслера» под капотом. Хозяин стенда, высокий француз с усиками, с утра уже раза три подходил к краю своего ковра и смотрел в нашу сторону. Шелби сказал, что это сам Даниньо и что утром, пока меня не было, он приходил знакомиться и спрашивал, что у нас под капотом.

— И что ты ему сказал?

— Убийца.

— А что он?

— Говорит, что он должен быть первым в очереди на тест-драйв.

— Ага, пусть займёт очередь среди желающих быть первыми в очереди.

Вокруг нашего стенда люди стояли в пять рядов, в первом ряду фотографы и репортёры с блокнотами, среди них двое американцев, которых я знал по Ле-Ману, за ними пиджаки подороже, а за пиджаками все остальные. Хрушка всё утро не отходил от прожекторов и сейчас стоял на стремянке за подиумом и в третий раз поворачивал крайний, над задним крылом. Хрушка добивался, чтобы в ту секунду, когда шёлк уйдёт, тёмный лак на заднем крыле вспыхнул красным. Вот уж не ожидал, что этот хрыч окажется любителем эффектных жестов.

— Рудольф, хватит, — крикнул Шелби, приложив руки ко рту на манер рупора. — Чего это он так нервничает? — это уже ко мне. — Обычно наш герр инженер куда как спокойнее.

Хрушка молча слез со стремянки.

Ромео стоял у края подиума с нераскуренной сигарой и каждые полминуты вынимал часы. Алессандра стояла рядом с дядей, в сером костюме, и почти всё время смотрела на Лару.

Ну а Лара блистала. Она стояла у передка, у самой решётки, и фотографы снимали её уже минут десять, не дожидаясь машины. На ней было чёрное платье с открытыми плечами из миланской коллекции Алессандры, то самое, в котором она в сентябре выходила у меня в конторе перед рекламщиками. Талия у него затянута туго, а юбка ниже идёт широко и держит форму сама. Когда кто-нибудь из фотографов окликал её из-за шнура, Лара поворачивалась к нему, улыбалась, давала себя снять и через пару секунд так же спокойно поворачивалась к следующему, и при этом ни на шаг не отходила от машины. Фотографы то и дело спрашивали у Кларка через шнур, как зовут мадемуазель.

Алессандра повернулась ко мне.

— Ты знаешь, сколько раз её сейчас сфотографировали?

— Много.

— Очень. Завтра это платье будет в каждой парижской газете, и под каждым снимком напишут, что оно от AIF. И ты был прав, когда притащил эту доярку сюда. Её слишком много для подиума, в некоторых местах даже неприлично много, но это продаёт даже лучше, чем эталон.

— Доярку? — Я посмотрел на Алессандру. — Моя милая итальянская леди, ты ревнуешь!

— Да! — не стала скрывать она. — Я только-только наконец-то избавилась от этой наглой вешалки Аньелли, а теперь вижу, что у тебя эта!

— Успокойся, Лара моя секретарша, и не более.

— Я слежу за ней, Фрэнк! — Глаза Алессандры вспыхнули. — Кстати, ты слышал новости о Вайлет…

Договорить нам не дал Якокка.

— Я вижу, у тебя всё готово.

— Практически.

— Может, скажешь мне цену?

— Ты узнаешь её через пять минут, вместе со всеми.

— Мне не надо со всеми. Макнамара ставит двадцатку, а я не хочу терять деньги, когда могу их не терять.

— Ли, не жмотись, ставь сердцем.

— Ладно-ладно, я тебе это припомню, — засмеялся он.

Ладно, пора, подумал я.

Флеминга я в толпе не нашёл, хотя искал его глазами с самого начала.

Я поднялся на подиум, к Ларе. Вблизи было видно, что пальцами левой руки она перебирает край шёлковой петли, которую в Милане пришили к переднему краю чехла. Тянуть за угол, как Шелби в Мидлтауне, ей в этой юбке было бы неудобно, пришлось бы наклоняться над капотом, и половина снимков вышла бы с её спиной. Петлю она держала в опущенной руке, так, чтобы из зала её не было видно.

— Боишься?

— Нет, мистер Уилсон. Я пытаюсь посчитать, сколько их тут.

— Потянешь на себя и чуть вверх, как репетировали. Не дёргай.

— Мистер Уилсон, я восемь раз репетировала это в Милане на старом чехле. Я умею не дёргать.

Перри поймал мой взгляд из-за шнура и постучал пальцем по часам. Над нефом щёлкнул громкоговоритель, диктор по-французски назвал наш стенд, а потом повторил то же самое по-английски, с таким акцентом, что Шелби засмеялся. Толпа у «Ситроена» начала разворачиваться к нам, толпа за нашим шнуром придвинулась ещё на полшага, и Кларк развёл руки в стороны.

Лара намотала петлю на запястье и посмотрела на меня, и я кивнул.

Январь 1957 года. Ранчо «Эс-Стар», Дезерт-Хот-Спрингс, Калифорния.

Сэм привёз почту из города перед обедом и оставил её на краю стола в мастерской, между банками с кистями. Гарри Беннетт перебрал конверты, отложил их, не открывая, и вытащил из пачки январский «Меканикс иллюстрейтед». На обложке стояла длинная тёмная машина без единого плавника, а над ней крупными буквами шло имя Уилсона.

Беннетт положил мастихин на палитру, сел в кресло у окна и открыл журнал на статье Маккэхилла. Читал он медленно и уже на первой колонке заскрипел зубами.

Mechanix Illustrated, январь 1957 года

ТОМ МАККЭХИЛЛ В ПАРИЖЕ

Настоящая машина от настоящих американцев

Чтобы попасть к стенду Уилсона, мне пришлось пробиваться через толпу у «Ситроена», и это заняло у меня минут десять, а одному французу стоило отдавленной ноги. Французы в этом году привезли на салон упрощённую и подешевле версию своей прошлогодней «Богини» и выставили её сразу в трёх цветах. Машина у них, надо признать, умная: подвеска на гидравлике, и когда мотор заводится, кузов поднимается с земли, как ваш старый пёс, который теперь встаёт, только чтобы поужинать. Весь Париж стоял вокруг и смотрел, как он поднимается.

Я езжу в Европу не первый год и каждый раз слышу одно и то же. В Лондоне, в Турине, в Штутгарте и особенно здесь, в Париже, мне вежливо объясняют, что американцы умеют делать холодильники, а машины у нас получаются в виде диванов на колёсах, огромные, широкие, с хромом до самой земли и с плавниками, которые нужны только для того, чтобы задевать ими гаражные ворота. Спорить с этим мне обычно трудно, потому что я сам тестирую эти диваны и сам про них пишу. И обычно лучшая машина на таком салоне в самом деле оказывается английской или немецкой.

В этот раз мне спорить не пришлось, и я до сих пор не могу успокоиться, потому что под чехлом, под пижонским шёлковым чехлом, который ловко стянула эта красотка, была не машина. Там стояло чудо. И это чудо буквально растоптало то, что в Детройте сейчас называют автомобильной модой. Абсолютно все приметы современных американских машин здесь отправились в мусорку. Ни одного плавника, длинный, как у истребителя, капот. На наших машинах обычно столько хрома, что хватит на десяток «Харли-Дэвидсонов», а здесь его нет вообще, и это работает. Этот истребитель, особенно в своей оригинальной винно-красной ливрее, точно будет выделяться в потоке. И обводы этой чудо-машины кричат об одном, о скорости, и только о ней.