— Денис, а ты холодный.

— В зале сквозняк.

— Не такой холодный. — Она убрала руку, посмотрела на ладонь, снова приложила. — Градусов тридцать пять. Может, меньше.

Я пожал плечами, и от этого движения ей стало видно шею. Лера сразу шагнула ближе и отвела воротник, которого не было, просто пальцами сдвинула воздух, как будто привыкла.

На шее у меня раньше было пятно. Серое, мёртвое, с ороговевшей кожей, там, где меня взял за горло босоногий Душитель-Турист, которого лучше не вспоминать.

Я знал, что сейчас там была розовая кожа, в зеркало успел посмотреть. Гладкая, чистая, почти как у ребёнка, с едва заметным блеском новой ткани.

— У тебя там было… пятно, — сказала Лера. — Я ещё в универе заметила, но не сказала. Оно прошло.

— Ну и хорошо.

— Ничего не хорошо. Такое обычно на всю жизнь остается. Я по блокноту знаю.

Она перешла к плечу и большим пальцем стёрла зелёнку. Под зелёной коркой синяк оказался не фиолетовым, как положено приличному синяку, а белёсым. Пергаментным. Как будто кожа там после удара уплотнилась и стала похожа на старую бумагу, которую долго держали под прессом.

Лера потрогала это место. Потом надавила сильнее.

— Больно?

— Нет.

— Плотно, — сказала она. — Как мозоль. Только внутри.

Толик за спиной, потеряв нас из виду, продолжал разговаривать с Финой. Я слышал, как он объясняет ей про правило со спичками во всех подробностях, включая историю про Витька, локоть и кусты, и Фина, судя по звукам, иногда останавливала швабру и что-то показывала руками.

— Да не, ты неправильно, — гудел Толик. — Не надо ему спички в глаз. Просто протяни, и всё. Молча. Слышишь? Молча. Ты, кстать, молчишь хорошо, я заметил. Ценю.

Фина, наверное, кивнула. Швабра снова зашаркала.

Лера тем временем встала на цыпочки и раздвинула мне волосы на макушке. Я почувствовал её дыхание на затылке и пальцы, которые нашли рубец.

— Это ж когда было? Три недели?

— Примерно. Может больше.

— Его надо было зашивать. — Она провела по рубцу подушечкой пальца. — Он гладкий, без воспаления и корки. Так выглядит шов через три месяца, а не через три недели.

— Может, я хорошо питаюсь.

— Ты питаешься «Дошираком» и чифиром.

— Это сбалансированная диета. Углеводы и чистая бодрость.

Она не улыбнулась. Посмотрела на меня снизу вверх, и я вдруг увидел, что у неё в глазах что-то вроде… беспокойства?

— Ты заживаешь раза в два быстрее, чем положено человеку.

— Стоп, — я поднял ладони. — Давай без «положено человеку». Я человек. У меня зачёт по матану в четверг. Нечеловеки зачёт не сдают.

— Это не аргумент, Денис. Стас тоже сдаёт.

— Стас на платном.

Лера наклонилась. Просто так, без предупреждения, и прижала ухо к моей груди. Слева, где сердце.

Я замер и невольно сглотнул. В основном потому, что не понял, что делать с руками, и решил не делать ничего.

Волосы у неё пахли полынью и чем-то дымным, из клуба, и одна из пепельных прядей лежала у меня на ключице.

Она слушала долго. Дольше, чем нужно, чтобы просто убедиться, что оно стучит.

Потом отстранилась резко, будто её оттолкнули.

— Денис.

— Тут.

— У тебя пульс… очень медленный. Я думала, показалось. Пересчитала. Не показалось.

— Я спокойный человек. Медитирую. Считаю в уме сдачу.

— Ты когда квас в последний раз пил?

Вот тут я хотел отшутиться. У меня даже готова была фраза, что-то про то, что в Чёрную Пятницу такой наплыв был, что я один приём как раз пропустил, и ничего, не рассыпался. Про то, что три тридцать три тогда прошло под скидками, а не под Аномальным квасом.

Я уже открыл рот.

Лера не дала.

— Ты понимаешь, на кого ты становишься похож?

Она не показывала пальцем. Но я всё равно посмотрел туда, куда она не показала.

Фина стояла спиной к нам у стеллажа с лапшой и мыла пол. Ледяная кожа. Пульс, который не всякий врач нащупает. Абсолютное спокойствие на лице, когда она держит на весу двести килограммов.

Мы оба с Лерой промолчали ровно столько, сколько нужно, чтобы мысль дошла до конца. Мне не понравилось, куда она дошла.

— В неё это вшили, — сказал я. — Хирургически. Кулон нагрелся, ты сама видела.

— А в тебя это вливают с ложечки. — Она отступила на шаг и обхватила себя руками, как будто ей стало холодно от моей кожи. — Каплю за каплей, ровно в три тридцать три, с луком и НДС.

Я потянулся за футболкой. Не потому что замёрз. Стоять полураздетым посреди зала под её взглядом и под шаркание швабры было уже невыносимо.

Ткань на плечах хоть немного вернула ощущение, что я просто кассир, который работает ночью.

Футболка легла на кожу и показалась мне слегка теплой… Хотя должна была быть чуть холоднее, если честно.

— Слушай, — начал я. — Давай так. Сергунька приедет в три. Мы у него спросим. Прямо. Про пульс, про кожу, про рубец. Он этот квас и выписывал, пусть отвечает по гарантии.

— Он ответит так, как ему выгодно.

— А ты разве не также поступаешь? — вырвалось у меня, и я почти сразу же об этом пожалел.

Она открыла рот. Я увидел, что она собирается сказать что-то важное, что-то, к чему уже подобрала слова и повернула их нужной стороной.

И в этот момент в окошко постучали.

Три коротких удара по армированному бронестеклу, аккуратных, как стучит человек, который знает, что его ждут.

Толик в банке заткнулся на полуслове. Фина перестала шаркать. Из подсобки продолжал бубнить бородатый про медведей, и это был единственный звук в магазине.

Лера не договорила. Только сжала губы и посмотрела на листок с Правилами, будто проверяла, что всё помнит.

Твою мать… Кто-то подошел к Магазу, пока мы трындели, и я не успел проверить нормально его тень…

Ну что ж…

Я надел жилетку, поправил бейджик и пошёл к окну смотреть, какой длины у гостя тень.

…Тень у клиента была короче роста, причем заметно. Я проверил дважды, потому что мигающий фонарь на столбе то давал тень, то отнимал, и красная муть за спиной у гостя текла, как кисель.

Сам он выглядел как человек, который всю жизнь простоял на путях с флажком. Оранжевый жилет поверх ватника, засаленный до блеска, ушанка с завязанными ушами, рукавицы. Обычный работяга с трамвайного тупика, если не считать того, что под ушанкой вместо лица рябила серая помеха. Как на старом кинескопе, когда антенну сбило ветром.

Я не мог наверняка сказать, кто раньше добрался до витрины, он или его тень. Тень лежала на асфальте и витрины не касалась вовсе. Так что, возможно, я зря беспокоюсь…

Или не зря?

— Братишка, — сипло сказала рябь.

Я молча вытащил из среднего ящика коробок спичек, положил в лоток и выдвинул наружу.

Гость посмотрел на спички. Точнее, рябь наклонилась к лотку, и по ней пробежала полоса, как по экрану. Потом рукавица стянулась с руки, и он взял коробок. Левой.

— Эм… Спасибо? — неуверенно произнес клиент. — Это типа акция?

Я выдохнул. Лера за моей спиной тоже, я услышал.

— Вроде того, — сказал я самым кассирским голосом. — Слушаю вас.

— Соли пачку из Нижнего. И спичек ещё. Три коробка. Этот четвёртым будет.

Соль конечно же нашлась в Нижнем. Я взял крупную, каменную, в бумажной пачке, добавил три коробка и пробил. Терминал звякнул зелёным.

В общем, обычный клиент со странным лицом. Бывает и хуже.

Расплатился он сотками. Достал из кармана ватника потёртый кожаный кошелёк, раскрыл, и я отлично видел, что там лежат тысячные. Несколько штук, свёрнутые пополам. Но он отлистал именно сотенные, одну за одной, аккуратно расправляя, и положил на пять больше, чем нужно.

— Сдачу оставь.

Спрашивать, почему сотками, я не стал. У клиентов свои капризы. Если Терминал принимает оплату, то это не мои проблемы.

Гость забрал пакет, но не ушёл. Постоял, покачался с носка на пятку, и рябь под ушанкой замерцала медленнее, как будто он о чём-то раздумывал.