— Пей, боярин, да гостей потчуй, — приговаривал Финоген, самолично разливая мёд по чаркам с той хлопотливой заботливостью, с какой заботится хозяин о госте, чьё расположение для него отныне дело не последней важности, — мёд этот ещё покойным хозяином варен, в погребе третий год томится, — как раз, стало быть, дошёл до полной своей силы.
К исходу застолья, когда и Дмитрий, и оба его спутника раскраснелись от тепла и хмеля куда более, нежели позволяли себе обыкновенно в Москве, Финоген, отлучившись ненадолго, воротился не один: следом за ним в горницу, потупив глаза и жмурясь от яркого света многочисленных свечей, вошли три девушки в цветастых сарафанах, простоволосые, с длинными, туго заплетёнными косами — сенные девки, как понял Дмитрий по тому, каким тоном представил их приказчик.
— Не побрезгуй, боярин, гостеприимством нашим до конца, — произнёс Финоген с тем простодушным лукавством, что выдавало обычай, освящённый в этих краях давностью куда большей, нежели самому Дмитрию доводилось прежде подозревать, — девки справные, работящие, да и собою не последние — авось развеют дорожную тоску да согреют ночь холодную не хуже самой баньки. Уж не побрезгуй, не обессудь на простоте нашей.
Такэда, взглянув на одну из девушек — самую молодую, с большими серыми глазами и румянцем во всю щёку, — заметно смутился, но лишь на миг: годы, проведённые в дружине, где подобные дары от щедрого хозяина не были в диковину, и юношеская кровь, разгорячённая мёдом да банным жаром, быстро взяли своё, и он, поймав одобрительный взгляд Дмитрия, поднялся, чтобы принять предложенное угощение с той же благодарностью, с какой принял бы прежде чарку или добрый клинок. Хатта, хоть и с чуть большей сдержанностью, последовал его примеру без долгих раздумий — то ли оттого, что счёл отказ невежливым по отношению к хозяину, то ли просто оттого, что жизнь, проведённая в постоянной готовности к смерти, приучила его брать доступную радость там, где она предлагалась, не откладывая на завтра, которого могло и не быть.
Дмитрий же остался сидеть, глядя на третью девушку, что стояла перед ним, не поднимая глаз, — темноволосую, чуть постарше прочих, с тем спокойным, немного печальным лицом, что бывает у людей, давно свыкшихся с необходимостью подчиняться чужой воле без ропота. Мысль об О-Тиё, оставшейся ждать его за многие тысячи вёрст отсюда, кольнула его столь остро, что он на миг отвёл взгляд, чувствуя, как в груди поднимается нечто похожее на стыд.
«Это измена», — подумал он с той внезапной, отрезвляющей ясностью, что порою настигает человека сквозь самый густой хмель. — «Как я после в глаза ей посмотрю?»
Но тут же, точно эхо давнего разговора, всплыли в памяти слова, слышанные им когда-то ещё при дворе Сакакибары, — о том, что самурай, достигший известного положения, вправе иметь подле жены и наложницу, и что жена его, зная о том обычае с малых лет, не сочтёт это ни изменой, ни бесчестьем, но лишь подобающим хозяину домом порядком вещей. Здесь, на чужой земле, среди чужого народа, самому Дмитрию предстояло теперь, судя по всему, выбирать между двумя мирами не только в делах государственных, но и в делах куда более личных, — и коли уж он числился хатамото по японскому обычаю, отчего было не воспользоваться и той свободой, что этот обычай ему предоставлял?
Мысль эта, сколь бы удобной она ни казалась в эту минуту, не вполне унимала того смутного беспокойства, что продолжало ворочаться где-то в глубине сознания, — но хмель, тепло да усталость долгой дороги оказались в конечном счёте сильнее всякого беспокойства, и Дмитрий, поймав себя на том, что уже долее приличного разглядывает стоящую перед ним девушку, произнёс наконец, стараясь придать голосу ту же будничную небрежность, с какой Финоген предлагал ему прежде чарку мёда:
— Как звать тебя?
— Аксиньей, боярин, — отвечала она тихо, впервые за всё это время подняв на него глаза — тёмные, настороженные, но без того страха, что мог бы выдать в ней жертву прямого принуждения; скорее то было спокойное, привычное смирение человека, для которого подобная просьба хозяина давно уже сделалась частью обычного порядка вещей, ничуть не более из ряда вон выходящего, нежели просьба подать воды или растопить печь.
Дмитрий, поднявшись из-за стола с той нарочитой неторопливостью, что должна была скрыть последние остатки его колебаний, кивнул девушке следовать за собой в отведённый ему малый покой — и остаток ночи, прошёл для него новоявленного московского дворянина и хатамото земли Ямато так, как проходит он для всякого мужчины, решившегося наконец переступить черту, что долго казалась ему непреодолимой.
Наутро, впрочем, ни малейшего облегчения от вчерашнего решения он не почувствовал — но и раскаяния острого не было тоже, лишь то ровное, будничное спокойствие, с каким принимают уже совершённый и не подлежащий более обсуждению поступок.
Следующие четыре дня минули для Дмитрия в занятиях, каких он прежде для себя не предполагал: он объезжал вместе с Финогеном и старостою окрестные поля, ещё укрытые снегом, но уже проступавшие тут и там тёмными проталинами, что обещали скорую распутицу; заглядывал в амбары, где хранился прошлогодний хлеб, и в конюшню, где содержалось с десяток крестьянских да пара господских лошадей; ходил на реку, где мужики уже готовили снасти к близкому ледоходу, и слушал долгие, обстоятельные рассказы о здешней рыбной ловле, что велась испокон веку неводом да мордами.
Народ, поначалу глядевший на нового хозяина да на его иноземных спутников с той же смесью любопытства и опаски, с какой глядел прежде архангельский да московский люд, освоился на диво быстро, — то ли оттого, что Дмитрий, памятуя уроки, вынесенные из долгой службы при дворе даймё, держался с крестьянами приветливо, но без всякой той заискивающей мягкости, что могла бы быть принята за слабость, то ли оттого, что Хатта с Такэдой, вопреки грозному виду своих доспехов, оказались людьми словоохотливыми и охочими до всякой новой забавы — Такэда, в частности, снискал немалое расположение деревенских мальчишек, показав им однажды на дворе несколько несложных приёмов обращения с деревянным мечом, чем привёл в совершенный восторг добрую половину сельской ребятни.
На третий день Дмитрий, пройдясь по деревне без особой цели, лишь чтобы размять ноги после долгого сидения над хозяйственными книгами Финогена, остановился у ветхой избы на самом краю села, где, по словам сопровождавшего его старосты, доживала свой век древняя старуха, оставшаяся вовсе одна после смерти сына в минувшую войну. Дмитрий, поглядев на покосившуюся крышу да на подгнивший угол сруба, распорядился без долгих раздумий, чтобы Финоген выделил из хозяйственных запасов брёвен на починку да прислал двух мужиков в помощь — распоряжение, о котором сам он позабыл бы, должно быть, уже к вечеру, если бы не заметил назавтра, с каким удвоенным почтением стали кланяться ему при встрече прочие деревенские старики.
— Так у нас исстари повелось, боярин, — пояснил Финоген, когда Дмитрий спросил его о причине этой перемены, — что хозяина хорошего от дурного не по речам судят, а по делам, да притом не по большим делам, а по малым, — всякий боярин может пир закатить да мёдом попотчевать, а вот углядеть за вдовьей избой да лесу не пожалеть — это уж от сердца, а не по обычаю.
Слова эти, произнесённые с той простой крестьянской прямотой, что не терпит лести, запали Дмитрию в память глубже многих иных, слышанных им за минувшие месяцы при дворе государевом, — ибо в них он различил, быть может, самое верное мерило той чести, что он надеялся стяжать себе на этой земле, признавшей его своим сыном.
Отъезд назначили на пятый день, когда мартовское солнце начало уже пригревать настолько, что Гаврила, обеспокоенный судьбой дороги, настоял на скорейшем возвращении в Москву, покуда наст окончательно не осел. Прощание вышло куда более сердечным, нежели можно было ожидать от знакомства столь недолгого: Финоген, кланяясь у самых саней, заверял боярина, что хозяйство останется в целости и умножении к его следующему приезду; староста от имени всей деревни поднёс Дмитрию расшитый рушник да короб мёду в дорогу; а Аксинья, стоявшая чуть поодаль среди прочей дворни, проводила отъезжающие сани взглядом столь долгим и непроницаемым, что Дмитрий, оглянувшись напоследок, так и не сумел с точностью определить, что за чувство скрывалось за ним — облегчение или, сожаление, а быть может, и то, и другое разом.
