Именно в один из таких переменчивых, полных обманчивого тепла мартовских вечеров, спустя два дня после того, как Селиванов объявил Дмитрию об окончательном разрешении всех формальностей, на посольском дворе случилось происшествие, поначалу показавшееся Дмитрию не более чем недоразумением, но обернувшееся вскоре новым, куда более тревожным подтверждением того, сколь мало на самом деле стоили все предпринятые им предосторожности. Он сидел в своей горнице за поздним, уже почти ночным чтением бумаг, присланных из приказа, когда за окном, выходившим во двор, послышался приглушённый, но отчётливый скрип половиц в сенях — звук, какого в этот поздний час, когда вся его дружина отдыхала, надлежало вовсе не быть. Отложив бумаги и потянувшись было к мечу, всегда лежавшему у изголовья, Дмитрий увидел, как дверь горницы отворилась без всякого стука, — и на пороге, в неверном свете единственной свечи, возник силуэт человека, чьё присутствие здесь, среди ночи, за тройным караулом стрельцов, охранявших посольский двор денно и нощно после недавнего покушения, казалось попросту немыслимым.

— Не тянись за мечом, боярин, — произнёс знакомый уже голос с той же насмешливой, вкрадчивой интонацией, что запомнилась Дмитрию с первой их встречи, — не за тем я пришёл, чтобы длить прежнюю нашу беседу сталью, да и не поздоровится тебе, коли поднимешь шум: мне уйти отсюда так же тихо, как я вошёл, ничего не будет стоить, но ты не узнаешь за то с чем я пришёл.

Человек без имени, скинув с плеч тёмный, ничем не примечательный плащ, устроился на лавке у стены с той же непринуждённой, почти хозяйской развязностью, что и при первой их встрече, — и Дмитрий, вглядываясь в его лицо при свете свечи, вновь отметил про себя то же ощущение, что владело им с самого начала их знакомства: черты этого человека, ничем особо не примечательные, стёртые, будто нарочно созданные для того, чтобы теряться в толпе, никак не желали удерживаться в памяти долее нескольких мгновений, стоило отвести от них взгляд.

— Как же ты прошёл мимо стрельцов? — спросил Дмитрий, стараясь, чтобы голос его прозвучал ровно, хотя внутри у него всё похолодело от одной мысли о том, сколь глубоко, судя по всему, простиралось влияние этого человека, если ему удалось миновать усиленную после покушения охрану с такой лёгкостью, точно её и вовсе не существовало.

— У меня, боярин, свои люди повсюду, — отвечал незваный гость с той же насмешливой улыбкой, что, казалось, никогда не сходила полностью с его губ, — иные из них носят стрелецкий кафтан да бердыш не хуже прочих, а иные и вовсе состоят на службе там, где ты, пожалуй, меньше всего ожидал бы их найти. Не трать понапрасну сил на то, чтобы вычислить, кто из твоей охраны мне обязан, — ты всё едино не угадаешь верно, а подозрениями своими лишь посеешь раздор промеж людей невинных.

— Что тебе нужно на этот раз? — спросил Дмитрий, чувствуя, как в груди его закипает та же смесь ярости и бессилия, что владела им с самой первой их встречи. — Договор наш ты уже получил: имя твоего человека внесено в список торговых гостей, как ты того и требовал.

— Именно за этим я и пришёл, боярин, — отвечал гость, откидываясь на лавке с видом человека, вполне довольного ходом дел, — сказать тебе, что доволен твоим послушанием да подтвердить, что уговор наш остаётся в силе. Гонец твой, тот самый, чью подмену мы учудили, по-прежнему пребывает там, где ему и надлежит пребывать, — жив, здоров, накормлен, но нем для всякого, кроме меня да моих людей, — и останется в таком положении покуда, ты продолжаешь вести себя разумно. Веди себя и далее так же — а к тому времени, как посольство твоё воротится с японским товаром, мы обсудим, как быть с ним дальше: может статься, отпущу его на все четыре стороны, а может, найду для него иное применение, — но то дело будущего, а не нынешнего разговора и тебе будет уже не до суг, так как будешь путь свой держать назад в Японию.

Дмитрий, выслушав эти слова с тем внешним спокойствием, что давно уже сделалось его единственным оружием в противостоянии этому человеку, не удержался, однако, от вопроса, тревожившего его с самой ночи покушения:

— То нападение, минувшей зимой, в переулке близ моего двора, — твоих рук дело?

Гость, услышав этот вопрос, улыбнулся ещё шире, с тем откровенным, ничем не прикрытым удовлетворением человека, признающегося в удачно исполненном замысле, а не в преступлении, требующем раскаяния.

— Моих, боярин, а чьих же ещё. Не думай, впрочем, что я желал твоей смерти в тот вечер, — я ведь ясно наказал своим людям не убивать тебя, лишь попугать хорошенько, — да вот беда, ты, как видно, оказался не столь беспомощен, как они рассчитывали, обучен, надо думать, восточным своим самураям куда больше, нежели пристало обычному московскому дворянину. Нападение это, боярин, было для тебя предостережением, не более и не менее: ты вздумал было послать своих людей вынюхивать по трактирам да корчмам о человеке, чьё имя тебе знать не полагается, — так вот я и решил напомнить тебе, что у меня глаза и уши повсюду, куда бы ты ни направил своих японских соглядатаев, и что попытки твои разведать более того, что тебе положено знать, не останутся незамеченными. В следующий раз, коли повторишь подобную попытку, предупреждение моё будет куда менее милосердным, нежели простые побои в тёмном переулке, — а тем троим, кого ты столь ловко покалечил своей палкой, скажи спасибо, что они, по крайней мере, унесли тайну мою в петлю, а не выдали её под пыткой, — люди мои умеют хранить верность даже ценой собственной жизни, помни об этом всякий раз, когда вздумаешь искать во мне слабое место.

Дмитрий, ощущая, как холод пробегает по его спине уже не от одной лишь ночной сырости горницы, заставил себя сохранить на лице всё то же ровное, непроницаемое выражение, каким научился владеть за годы жизни при дворе сёгуна, — выражение, скрывающее внутреннюю бурю не хуже самой прочной маски, — и, помолчав немного, произнёс тем же будничным, покорным тоном, каким отвечал бы на всякое иное, менее опасное требование:

— Я понял тебя. Уговор наш остаётся в силе, и я не стану впредь предпринимать шагов, могущих его нарушить. Довольно с меня одного урока— второго не потребуется.

— Разумные слова, боярин, — отвечал гость, поднимаясь с лавки и вновь набрасывая на плечи свой неприметный плащ, — вот и веди себя так и далее, а к весне, глядишь, мы с тобою и вовсе перестанем видеться. До того часу — прощай, да не поминай лихом.

Он исчез так же бесшумно, как и появился, растворившись в темноте сеней прежде, чем Дмитрий успел произнести хоть слово ему вслед, — и, оставшись один в своей горнице, он ещё долго сидел неподвижно, глядя на оплывающую свечу, покуда наконец не поднялся, чтобы разбудить Хатту коротким, тихим стуком в стену, разделявшую их горницы, — не для того, чтобы броситься в погоню за уже скрывшимся гостем, дело заведомо бесполезное, но для того, чтобы поделиться хотя бы с ним одним частью правды, которую долее скрывать от своих ближайших сподвижников казалось ему теперь не столько осторожностью, сколько предательством их доверия.

Разговор этот, состоявшийся уже за полночь при свете единственной свечи, дался Дмитрию нелегко: он рассказал Хатте — хотя и не всю правду целиком, нодостаточно, чтобы старший его вассал уяснил себе главное, — о шантаже, о человеке без имени, о том, что нападение минувшей зимой было делом его рук, и о только что состоявшемся ночном визите.

Хатта выслушал всё это с тем же ровным, сосредоточенным вниманием, с каким выслушивал бы доклад разведчика перед сражением, — и лишь потокончании рассказа, помолчав немного, произнёс с той сдержанной прямотой, что была свойственна ему во всех делах, касавшихся чести его господина:

— Дзимитори-доно, вы носили эту тяжесть в одиночку куда дольше, чем надлежало бы человеку, окружённому верными вассалами. Прощаю вам это молчание, ибо понимаю, чем оно было продиктовано, — но впредь прошу вас не повторять подобной ошибки. Враг, способный внедрить своих людей в стрелецкую стражу да остаться неузнанным даже здесь, в самом сердце вашего дома, — враг слишком серьёзный, чтобы противостоять ему в одиночку, сколь бы искусны вы ни были в бою. Позвольте мне обдумать это дело вместе с вами, да и остальным — Такэде, Морита, Сабуро, — рассказать хотя бы часть правды, дабы все мы могли быть настороже, каждый на своём месте.