Из темноты, впрочем, отделились ещё двое — те, что до сей поры держались в стороне, наблюдая, видимо, за исходом первой схватки, прежде чем решить, стоит ли ввязываться самим, — но, увидев, как трое их товарищей один за другим оказались повержены безоружным, казалось бы, человеком, орудующим простой жердью, словно лёгкой тростью замешкались, и в замешательстве этом Дмитрий уловил ту самую трещину нерешительности, что нередко решает исход схватки скорее самого оружия. Он шагнул вперёд, к ним навстречу, не отступая и не выказывая ни малейшего признака усталости, хотя дыхание его уже сбивалось от напряжения, а руки, стиснутые вокруг обледенелого древка, начинали неметь от холода и от отдачи нанесённых ударов, — и этот единственный шаг, полный холодной, невозмутимой решимости человека, уже доказавшего свою опасность троим, оказался красноречивее любых слов.
— Уходим! — прохрипел один из оставшихся, тот, что казался среди них старшим, и, не дожидаясь товарища, метнулся прочь, в темноту переулка, — а следом за ним, чуть помедлив, кинулся и второй, оставляя на снегу троих раненых, из которых двое так и не сумели подняться на ноги достаточно быстро, чтобы последовать за отступающими сообщниками.
Дмитрий, оставшись один посреди переулка, среди хрипящих, стонущих в снегу тел, ещё долго стоял неподвижно, стискивая в занемевших пальцах импровизированное своё оружие, покуда сердце, бешено колотившееся всё это время, не начало понемногу успокаиваться, а дыхание — выравниваться. Он оглядел троих поверженных противников тем же оценивающим, деловитым взглядом, каким оглядывал прежде разбитые в бою вражеские позиции, — и заметил, что все трое, судя по обрывкам одежды, освещённой слабым светом звёзд, были одеты не как разбойники с большой дороги, а как люди служилые, привыкшие, быть может, к оружию, но не к тому роду боя, что требует не удали, а расчёта.
— Кто вас послал? — спросил он у ближайшего, того самого, с перебитым запястьем, что скулил теперь в снегу, баюкая изувеченную руку, — но ответом ему было лишь молчание, полное не то страха, не то упрямой, вбитой заранее в голову клятвы, — и Дмитрий, понимая, что времени на дальнейшие расспросы у него немного, ибо шум схватки наверняка должен был разбудить ближайшие дворы, решил не медлить долее, а поспешить назад, к посольскому подворью, дабы вернуться сюда уже со свидетелями и, возможно, со стражей.
Хатта, разбуженный стуком в ворота, выскочил во двор быстрее, чем успел бы облачиться иной человек в исподнее, — увидев господина своего без верхней шубы, растрёпанного, с окровавленными, ссаженными о грубую древесину костяшками пальцев, замер на миг в том редком для него состоянии, что можно было бы назвать откровенным потрясением.
— Дзимитори-доно! — воскликнул он, бросаясь навстречу с быстротой, выдававшей всю глубину его тревоги. — Вы ранены? На вас напали?
— Ранен не более, чем бывает ранен человек, пробежавший небольшой путь по морозу без шубы, друг мой, — отвечал Дмитрий с невесёлой, но искренней усмешкой, переводя дыхание. — А вот трое из тех, кто на меня напал, ранены куда серьёзнее — да так, что бегать смогут не скоро. Буди Такэду и всех остальных, возьмите факелы: нужно вернуться туда, покуда соседи не разбежались раненых прятать или добивать из страха перед недобрым свидетельством.
Такэда и остальные самураи явившиеся на зов почти столь же стремительно, выслушав краткий рассказ Дмитрия о случившемся с тем же выражением сдержанного, но глубокого потрясения, что и Хатта, — а когда прибыли наконец к месту схватки, где двое из раненых так и остались лежать в снегу, не в силах уползти достаточно далеко, третий же, с перебитым коленом, сумел отползти лишь на несколько саженей к ближайшему забору, — Хатта, оглядев картину боя тем же профессиональным, оценивающим взглядом, с каким оглядывал прежде поле любого сражения, покачал головой с выражением, в котором смешались уважение и недоумение одновременно.
— Троих одолеть простой жердью, Дзимитори-доно, — произнёс он тихо, — это не просто мастерство. Это чудо, за которое иной воин благодарил бы богов до конца своих дней.
— Не чудо, друг мой, — отвечал Дмитрий, — а урок, что вбивал в меня наставник из додзё дома Сакакибара, годами тренировок, за которые я, признаться, не раз проклинал его в мыслях, покуда руки мои не научились слушаться быстрее, чем успевал подумать разум. Впрочем, удача тоже сослужила мне сегодня немалую службу — люди эти, судя по всему, привыкли убивать безоружных из засады, а не сражаться с тем, кто способен ответить.
Разбуженные шумом стрельцы, приставленные для охраны посольского двора, подоспели практически следом. Дмитрий, наскоро объяснив им, что подвергся нападению неизвестных лихих людей, распорядился доставить раненых в посольский двор, дабы допросить их поутру, покуда рана да страх не остыли настолько, чтобы развязать им уста молчанием более упорным. Двое из троих, впрочем, оказались несколько плохи — один с переломанными рёбрами, харкал кровью и, судя по всему, повредил что-то внутри, второй скрипя зубами от боли на разбитом в кровь лице, двумя руками держался за распухшую ногу.
Отвечать на вопросы они отказывались, лишь злобно сверкая глазами в ответ.
Третий же, с перебитым запястьем, оказался разговорчивее прочих, — но не столько из отваги, сколько из того же простого, животного страха, что заставляет человека, оказавшегося вдруг в руках непонятной, но явно грозной силы, цепляться за любую возможность откупиться хоть каким-то знанием. Допрошенный самим Дмитрием, в присутствии Ознобишина, срочно вызванного из Посольского приказа тотчас по получении вести о ночном происшествии, человек этот признался, запинаясь от боли и страха одновременно, что нанят был не напрямую, а через посредника, встретившего их накануне в одном из подмосковных кабаков и посуливший щедрую плату за то лишь, чтобы напугать чужеземного боярина хорошенько, но не убивать его
Но имени заказчика посредник тот, разумеется, не назвал, а сам исполнитель, судя по всему, и не знал его никогда.
— Дело, боярин, — заметил Ознобишин, выслушав этот сбивчивый рассказ с тем же хмурым, но невозмутимым видом, с каким выслушивал бы доклад о всякой иной пограничной стычке, — не разбойное вовсе, коли приглядеться. Разбойники грабят да режут без разбора, а этих людей послали именно на тебя одного, да ещё и приказали не убивать, а лишь пугать — стало быть, кто-то не смерти твоей желает пока, а острастки, дабы ты стал сговорчивее в каком-то деле. Не ведаю, в каком, боярин, — добавил он, бросив на Дмитрия короткий, испытующий взгляд, — да только сдаётся мне, что дело это тебе самому известно лучше, нежели ты покамест являешь.
Дмитрий, выслушав это замечание, ощутил, как холодок пробежал у него по спине уже не от одного лишь морозного утра, — Ознобишин, при всей своей воинской прямоте, оказался куда проницательнее, нежели можно было ожидать от человека, по собственным словам, чуждого дворцовых интриг. Но он лишь развёл руками с видом человека, столь же озадаченного случившимся, как и его собеседник.
— Не ведаю сам, боярин, кому я так насолил за неполный месяц в Москве, — отвечал он, тщательно подбирая слова, — врагов на воинском поприще у меня здесь нет, ибо не с кем мне тут воевать, а вот завистников да желающих поживиться моим делом, как ты сам видел, хоть отбавляй. Придётся, видно, отныне быть осторожнее да не выходить впредь без свиты в тёмное время.
Ознобишин, выслушав этот ответ, кивнул с видом человека, не вполне удовлетворённого объяснением, но не считающего нужным настаивать далее, — и, распорядившись усилить охрану посольского двора вдвое, удалился, пообещав доложить о случившемся государю тем же вечером.
Оставшись наконец один, Дмитрий долго стоял у слюдяного оконца, разглядывая свои сбитые в кровь костяшки пальцев с тем же смешанным чувством облегчения и тревоги, что не покидало его с самой минувшей ночи. Нападение это, сколь бы удачно ни отбил он его, стало для него куда более красноречивым знаком, нежели все прежние, более тонкие интриги: кто-то, стоявший, по всей видимости, за той же самой сетью, что опутала его через историю с гонцом, решил, что уговоры да угрозы словом действуют недостаточно быстро, — и перешёл к делам, требующим уже не хитрости, а прямого насилия. А значит, думал он, глядя на светлеющее за окном небо, время, отпущенное ему для тайного расследования, было куда короче, нежели он смел надеяться прежде, — и следующий шаг, каким бы он ни оказался, требовал теперь не одной лишь осторожности, но и той решимости, что он выказал минувшей ночью безоружный, в тёмном переулке, против троих вооружённых сталью убийц, — решимости человека, понявшего наконец, что чужая земля, признавшая его своим сыном, потребует от него отныне не меньшей цены за это признание, чем потребовала когда-то земля японская за звание хатамото.
