Место для засады выбрали с той же трезвой расчётливостью: узкий, стиснутый с обеих сторон густым ельником участок дороги в дне пути от Шенкурска, там, где санный путь, обходя незамерзающий доныне участок болотистой речки, сужался настолько, что двум встречным саням едва удавалось разъехаться, а высокий, наметённый по обочинам снег превращал этот участок в подобие узкого, глухого коридора, из которого нельзя было ни развернуться, ни свернуть в сторону.
На пятый день пути, когда обоз, миновав Шенкурск, вступил уже в эти глухие, малолюдные места, ведущий его Аким, ехавший чуть впереди основного отряда, первым заметил у самой дороги странную картину: одинокие сани, опрокинутые в снег, а подле них — раненого, как показалось издали, мужика, слабо шевелившегося и стонавшего на всю округу. Десятник, не заподозрив подвоха — мало ли какая беда могла приключиться с одиноким путником в такой глуши, — послал вперёд четверых стрельцов проверить, не нужна ли помощь, а сам, придержав коня, поджидал их у своих саней. Едва передовые стрельцы приблизились к опрокинутым саням на расстояние оклика, из плотной стены ельника по обе стороны дороги ударил нестройный, но кучный залп — самопалы и немногочисленные пищали, что имелись у разбойников, ударили разом, — двое из четверых стрельцов упали замертво прежде, чем успели схватиться за бердыши, а третий, раненый в плечо, рухнул в снег, силясь дотянуться до сабли онемевшей рукой.
То, что последовало дальше, заняло не более четверти часа, но для оставшихся в живых стрельцов растянулось, должно быть, в подобие вечности: из леса, с криком, более похожим на волчий вой, чем на человеческий голос, высыпала добрая половина разбойничьей ватаги, отсекая передовой отряд от основного обоза наваленными поперёк дороги срубленными загодя елями, а остальные стрельцы, зажатые в узком коридоре меж высоких сугробов, лишённые возможности ни развернуть коней, ни выстроиться для достойного отпора, гибли один за другим под градом стрел и пистольных выстрелов, — Аким, единственный из всего передового отряда сумевший развернуть коня и уйти назад, к основному обозу, доберётся до саней Дмитрия с лицом, залитым чужой кровью, и криком, что ещё долго будет звучать в ушах Дмитрия: «Засада, боярин! Стрельцов бьют!»
Но едва этот крик долетел до слуха Дмитрия, как основной обоз оказался атакован и сам: вторая, большая часть разбойничьей шайки, до того таившаяся южнее, в редколесье по другую сторону дороги, ударила по саням посольства сразу с двух сторон — с тем расчётом, чтобы не дать самураям ни времени, ни пространства для правильного, привычного им строя.
Зрелище нападавших, представшее в этот миг взору Дмитрия, поразило его своей мрачной, пёстрой театральностью, вовсе неуместной, казалось бы, для смертельной схватки: люди эти, бежавшие теперь к саням с воем и улюлюканьем, были одеты кто во что горазд — иные в потрёпанные, некогда добротные кафтаны польского покроя, отороченные вытертым уже мехом, иные в грубые крестьянские тулупы нараспашку, не по разбойничьему обыкновению спрятанные под них панцири лишь у немногих счастливцев; головы большинства покрывали лохматые малахаи да треухи, но у двоих-троих, явно из бывших литовских рейтаров, поблёскивали в скудном зимнем свете круглые, потерявшие уже прежний лоск шишаки; ноги были обёрнуты в грубые онучи да звериные шкуры, перехваченные бечёвкой поверх стоптанных сапог, а у иных — и вовсе в лапти, что казалось Дмитрию, зрелищем едва ли не жалким, когда бы не сабли, кистени да рогатины, которыми эти оборванцы владели, как показала следующая же минута, с пугающей, наработанной годами лихолетья сноровкой. Один из нападавших, чернобородый, с бритой по татарскому обычаю головой, размахивал изогнутой саблей на манер, вовсе не похожий на европейское фехтование, — Дмитрий успел заметить это боковым зрением прежде, чем сам оказался вовлечён в свалку, — а другой, рыжий, огромного роста детина в распахнутом на груди тулупе, невзирая на мороз, шёл на сани с обычным русским топором, занесённым над головой с той же лёгкостью, с какой иной дровосек заносит его над колодой.
Хатта, распознав опасность на мгновение раньше прочих — то ли по слуху, изощрённому годами походной жизни, то ли по одному лишь звериному чутью старого воина, — не успел ещё выкрикнуть команду, как воины его действуя с той слаженностью, что рождается лишь долгими годами совместной службы, уже соскакивали с саней, обнажая катаны и выстраиваясь плотным полукольцом вкруг возка своего господина, — построение, отрабатывавшееся ими не раз на палубе «Северной Звезды» на случай пиратского абордажа, но применённое теперь впервые в настоящем, а не учебном бою. Сирокани, оказавшийся ближе прочих к переднему возку, первым скрестил клинок с наскочившим на него разбойником в польском кафтане и одним движением, коротким и почти небрежным на вид, отсёк тому кисть вместе с занесённой уже саблей — движение, исторгнувшее из горла разбойника не крик боли, но скорее сдавленный, изумлённый хрип человека, вовсе не ожидавшего от чужеземного клинка подобной остроты.
Дмитрий, всё это время остававшийся, по замыслу своей охраны, под защитой сомкнутого кольца воинов, глубоко в санях, где по обыкновению самурайской тактики полагалось укрываться охраняемому господину, чувствовал, однако, как кровь его, впервые за много лет вновь ощутившая настоящую, не учебную опасность, вскипает тем же горячим, почти забытым уже чувством, что владело им когда-то в первых его сражениях на стороне Огосё, — и рука его, помнившая всякий приём, вбитый в неё бесчисленными часами тренировок под суровым взглядом старого сэнсэя, сама потянулась к рукояти катаны прежде, чем разум успел до конца взвесить благоразумие подобного поступка.
— Дзимитори-доно, оставайтесь в санях! — выкрикнул Хатта, заметив движение своего господина, но Дмитрий, уже откинувший медвежью полость и ступивший в глубокий, по колено, снег обочины, лишь коротко качнул головой.
— Довольно я уже насиделся в тени чужих клинков, — отвечал он на своём привычном уже японском, обнажая катану тем плавным, отработанным до полного автоматизма движением, что зовётся иайдзюцу — искусством мгновенного выхватывания меча из ножен с одновременным разящим ударом, — движением, что он повторял тысячи раз на пустом плацу в Эдо, но не применял ещё ни разу в бою, где на кону стояла настоящая, не постановочная кровь.
Первый из разбойников, набежавший на Дмитрия сбоку с занесённым кистенём, так и не успел довершить замах: клинок катаны, описав короткую, стремительную дугу, вошёл наискось под рёбра нападавшего тем ударом, что в школе его сэнсэя звался кэсагири — «срезающий монашескую рясу», в память о старинном приёме, каким рубили некогда странствующих монахов-разбойников, скрывавших под рясой оружие, — и разбойник, роняя кистень, рухнул в снег, даже не успев осознать, отчего вдруг вся сила разом покинула его тело. Второй, тот самый рыжий детина с топором, оказался противником более серьёзным: удар его, обрушенный со всей мощью грузного тела, Дмитрий парировал не мечом впрямую, что грозило бы сломать клинок о грубое лезвие топора, а скользящим, отводящим движением, известным как ука-наги — «плывущая ива», позволяющим клинку соскользнуть вдоль вражеского оружия, отводя его силу в сторону, — и тотчас же, воспользовавшись мгновением, когда детина, потеряв равновесие от собственного неудавшегося замаха, на долю секунды раскрылся, нанёс завершающий, короткий укол в основание шеи, там, где не спасал уже никакой распахнутый на морозе тулуп.
Дружина, воодушевлённая, казалось, самим зрелищем сражающегося плечом к плечу с ними хатамото, билась в это время с той яростной, слаженной свирепостью, что заставила даже видавшего виды атамана Нечая, наблюдавшего за схваткой чуть поодаль, у кромки леса, впервые за многие годы своего разбойничьего ремесла ощутить нечто похожее на неподдельный страх: воины эти, числом не более десятка, двигались меж наседавших на них разбойников не толпой, а слаженным, будто единым организмом строем, прикрывая спины друг другу с той отточенной, годами муштры выверенной точностью, что превращала каждый их удар в смертоносный, редко пропадавший втуне выпад, — один из самураев, чьё имя Дмитрий в горячке схватки не сразу и вспомнил, — Дзюро, — единым движением заколол разом двух наседавших на него с копьями крестьян-беглецов, развернувшись меж их выпадами с той акробатической лёгкостью, что заставила ближайших разбойников на миг замереть в суеверном ужасе, прежде чем ужас этот сменился паническим бегством.
