— Он предупреждает нас.

— О чём?

— Не знаю.

Через переводчика, жесты и несколько слов, которые Сирокани сумел подобрать из рассказов айнов, смысл постепенно начал становиться понятнее.

На севере была большая вода. А за ней — земля. Но между ними лежали сильные течения, возможно туманы… А ещё там жили другие люди. Очень много других людей.

Дмитрий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он впервые понял, что прежние рассказы айнов о «людях на другой стороне» были не сказкой и не преувеличением, за Карафуто действительно начинался другой мир.

Через два дня они продолжили путь,

берег постепенно изгибался к западу,

вода становилась всё более мутной, а течение — заметнее. Иногда корабли словно сами собой начинали медленно смещаться в сторону, и Ротгирс напару с Манном ругались заставляя рулевых исправлять курс.

На третий день Дмитрий проснулся от громкого крика с палубы.

— Земля!

Он выскочил наверх.

Впереди действительно была земля.

Но это был уже не тот берег, который они привыкли видеть последние недели.

Перед ними открывалась огромная водная гладь. Справа, далеко на юге, оставался Карафуто, слева, за широким пространством воды, темнел неизвестный материковый берег, а между ними простирался залив, настолько огромный, — что противоположный берег местами едва различался в утреннем тумане.

Ротгирс стоял у борта и молчал.

— Что это? — спросил Дмитрий.

Капитан долго смотрел вперёд.

— Вот этого я не знаю.

Он достал карту и развернул её прямо на палубе. Палец его остановился на самом краю, где было написано по-голландски:

«Onbekend land» — «Неизвестная земля».

Дмитрий посмотрел на него.

— Значит, мы первые?

— Нет, — ответил Ротгирс. — Люди здесь жили задолго до того, как мы появились.

Он указал на берег.

В утреннем тумане вдруг показалась тонкая струйка дыма. Затем вторая… третья.

— Но мы первые из тех, кто нанесёт это место на карту.

Дмитрий взял подзорную трубу.

На берегу показались лодки.

Они были совсем не похожи на японские.

Длинные, узкие, с высокими носами, легко скользившие по воде. На одной из них стояли двое мужчин, какие смотрели прямо на корабли.

— Кто они? — спросил Дмитрий.

Ротгирс ответил не сразу.

— Насколько я знаю это по моему… гиляки.

Дмитрий нахмурился.

— Гиляки? Они как то связаны с айнами?

— Думаю, что нет.

— Тогда к кому они относятся?

Голландец пожал плечами.

— Вот это нам ещё предстоит узнать.

Незнакомые лодки приближались, не слишком быстро, словно делая разведку.

Чем ближе они становились, тем яснее Дмитрий видел людей на них. Они были одеты в меха, на их лицах не было ни удивления, ни страха, только настороженность. Один из них поднял копьё, другой что-то крикнул.

Слова были совершенно незнакомыми.

Дмитрий почувствовал, как рядом напряглись его воины.

Руки сами легли на рукояти мечей.

Он поднял ладонь.

— Никому не двигаться.

— Дзимитори-сан… — начал Ротгирс.

— Спокойно! — Дмитрий не сводил глаз с приближающихся лодок. — Они пока не нападают.

Одна из лодок подошла настолько близко, что можно было разглядеть лицо стоявшего впереди мужчины, тот что-то сказал. Дмитрий естественно не понял ни слова. Мужчина повторил.

Тогда Дмитрий сделал то единственное, что казалось ему правильным.

Медленно вытащил из-за пояса свои мечи и медленно положил их на палубу, потом поднял пустые руки.

Незнакомец долго смотрел на него, опустил копьё, сказал что-то своим спутникам и впервые на его лице появилось выражение, похожее на улыбку.

Сирокани, стоявший рядом, тихо произнёс:

— Кажется, он понял.

— Что именно?

Юноша посмотрел на Дмитрия.

— Что ты пришёл не воевать.

А впереди начинался Амурский мир — мир людей, которые ещё не знали ни его имени, ни имени его страны.

И Дмитрий впервые за всё путешествие почувствовал не страх перед неизвестностью, а благодарность за то, что неизвестность всё ещё существует.

— Ну что же, — тихо сказал он. — Давайте познакомимся.

Устье большой реки, которую айны называли Амур, а местные жители — как вскоре выяснилось, назывались гиляки, они же нивхи.

Поселение, какое Дмитрий со своей командой обнаружили в глубине берега ведущее, как выяснилось позже торговлю с курильцами, айнами и — что особенно интересовало обоих капитанов суден — с людьми, спускавшимися по великой реке с материка. Поселение нивхов не такое большое, как второе стойбище айнов, было выстроено иначе: полуземлянки, крытые дёрном и корой, стояли вперемешку с лёгкими летними жилищами на сваях, а на берегу сушились не только рыболовные сети, но и шкуры — оленьи, медвежьи, и что-то, отдалённо напоминавшее собачьи упряжи, аккуратно развешанные на просушку.

Встреча вышла на удивление короткой и лишённой всякой торжественности. Дмитрий, наученный опытом, снова сошёл на берег с костяным медведем на груди — хотя здесь, среди нивхов, символ этот значил, возможно, меньше, чем среди айнов, — но, к его удивлению, старейшина поселения, худой жилистый старик с изрезанным морщинами лицом, лишь взглянул на фигурку, кивнул с видом человека, для которого чужие обереги — дело хоть и уважаемое, но не первостепенное, и указал рукой на пришвартованные лодки соплеменников, откуда как раз выгружали связки соболей и лисьих шкур.

— Он говорит, — перевёл на этот раз не Сирокани, а один из голландских матросов, немного знавший местное наречие по прежним плаваниям, — что чужаков видел и раньше. Приходили с юга на лодках, приходили с запада по большой реке. Торговали честно — он не против торговать и с вами.

Дальнейшее прошло буднично и деловито, почти как на ярмарке: обмен мехов на железо, ткань и немного соли, которую здесь ценили особенно высоко, наполнение бочек пресной водой из протоки, впадающей в устье, короткий, но сердечный обед у общего костра, где Дмитрия угостили копчёной кетой такого нежного и тонкого вкуса, что он невольно вспомнил рыбные блюда, которые готовили в Эдо, — и лёгкое, необременительное прощание на следующее утро, без клятв у костра и обмена оружием, но с тем же спокойным взаимным уважением, что уже не раз выручало его в этом путешествии.

— Дальше, — сказал старик на прощание, — вода станет холоднее, а земля — суровее. Люди, что живут там, к северу, — не такие, как мы. Некоторые из них торгуют, некоторые — избегают чужаков. Но говорят, — тут он сделал паузу, и глаза его прищурились с каким-то особенным выражением, — что среди них порой видят людей с бородатыми лицами и рыжими волосами, приходящих с запада по земле, а не по морю. Может, ты найдёшь среди них своих сородичей раньше, чем думаешь.

Слова эти взволновали Дмитрия сильнее, чем он готов был показать. Впервые за всё плавание кто-то — пусть и через два перевода, пусть неуверенно и с оговорками — упомянул о людях, которые могли быть его соотечественниками. Он поблагодарил старика долгим поклоном, много ниже того, что диктовал обычай, и вернулся на корабль в задумчивости, которая не покидала его до самого вечера.

Вечером того же дня Ротгирс снова пригласил его в свою каюту — теперь уже не только с картой, но и с бутылкой можжевеловой водки, извлечённой из недр личного сундука по случаю благополучного прохождения пролива.

— Ну что ж, Дзимитори-сан, — начал он, разливая напиток по двум оловянным чаркам, — самое опасное позади. Дальше — Охотское море, широкое, холодное, но куда более честное, чем этот проклятый пролив с его туманами. Пойдём вдоль берега на север, обогнём полуостров, который местные зовут Камчаткою, — там, слышал я от поморов, что бывали в этих водах прежде меня, зимуют иногда русские казаки и промышленники, ищут моржовую кость и пушнину. Если получится встретить кого из них — считайте, полдела сделано: они укажут дорогу дальше вернее любой карты.

— А после Камчатки? — спросил Дмитрий, наклоняясь над картой, где линия берега, прочерченная неуверенной рукой, обрывалась в белом пространстве куда более обширном, чем то, что осталось позади.