— Пью за здравие государя нашего Михаила Фёдоровича, самодержца всея Руси, — поднимал он оловянную кружку, — да пошлёт ему Господь долгие лета и мудрость правления, а земле его — мир и прибыток от дел, какие ныне вершатся за тридевять земель от стольного города его!

И следом, не давая застолью замереть в неловкой заминке между двумя мирами, что сходились теперь за одним столом, поднимал вторую чашу — на этот раз в честь иного государя, чьё имя произносил уже на японском наречии, переводя тут же для русских гостей смысл сказанного:

— А это — за сёгуна Токугаву Хидэтаду, властителя земли Ниппон, и за Огосё, отца его, чья мудрость сделала возможным само это плавание!

Аргамаков, человек воинский и не склонный к цветистым словесам, слушал эти тосты, неизменно крякая в густые усы, а Шорин, напротив, всякий раз причмокивал от удовольствия, находя в подобной учтивости залог будущих прибыльных дел, — и лишь один из сидевших за общим столом, ЛжеЧебыкин в низко надвинутом треухе, слушал эти пышные речи с тем неизменным, ничего не выражающим спокойствием, что Дмитрий теперь, зная правду, распознавал уже не как природную сдержанность, а как выученную маску. Однажды, поднимая очередную чашу, Дмитрий поймал на себе его взгляд — короткий, брошенный исподлобья с едва уловимым весельем, — взгляд, говоривший яснее всякой речи: «Ты играешь свою роль искуснее, чем я мог ожидать».

— Дозволь спросить тебя, боярин, — обратился к нему в один из таких вечеров Тимофей Юрьевич, отставив в сторону кружку и утирая усы тыльной стороной ладони с той степенностью, что приличествовала мужу его лет и его звания, — а по прибытии в землю Японскую как мыслишь дело торговое дальше вести? Государь наказывал мне доподлинно разведать, крепко ли оно станет на будущее, али то была удача единожды, а после — как знать.

— Дело крепкое, Тимофей Юрьевич, — отвечал Дмитрий, обращаясь к боярину с тем почтением да тем слогом, что подобали разговору с человеком его чина, — сёгун сам о том печётся, ибо выгода обоюдная и государству его немалая: шёлк да лаковую работу продавать некому, окромя как через южных варваров — так они называют всех голландцев и португальцев, — а те втридорога берут за посредничество своё. Когда наладим прямой торговый путь, то и им, и нам прибыток сулит без лишних рук.

— Дело говоришь, — кивнул Аргамаков, до того молчавший, разглядывая с прищуром недопитую кружку. — А что до охраны того пути, — прибавил он, обращаясь уже более к Тимофею Юрьевичу, чем к самому Дмитрию, — так тут государю впредь придётся крепко подумать: путь неблизкий, а желающих поживиться чужим добром хватает что на суше, что на море, вон хоть шведы, что нам покоя не дают.

— О том ещё успеем порассуждать, — заметил Тимофей Юрьевич с той рассудительной неспешностью, что отличала его во всяком деле, — покамест же чую я, что дело сие государю нашему принесёт славы не менее, нежели прибытку, а слава государева — она и всей земле Русской на пользу.

Капитан Манн, слушавший этот разговор через сбивчивый, но вполне понятный перевод одного из голландских матросов, знавших немного по-русски, кивал одобрительно, а после, дождавшись паузы, вставил и своё слово — тем ровным, чуть медленным выговором, каким изъяснялся он всегда, подбирая русские слова с осторожностью человека, для которого язык этот оставался хотя и знакомым, но всё же чужим:

— Хорошее дело, господа. Торговля — она как ветер: дует туда, где выгода есть, и никакая пошлина её не остановит совсем, только направление немного меняет. Моя компания тоже захочет свою долю, я думаю, но это уже не моя забота, а дело для контор в Лондоне.

— Твоя забота, капитан Манн, — довезти нас живыми да в целости, — отозвался Шорин с добродушной усмешкой, — а уж дальше мы как-нибудь сами, с Божьей помощью, распорядимся.

Ротгирс, слушавший этот разговор с обычной своей сухой невозмутимостью, лишь усмехнулся в ответ да заметил по-голландски что-то короткое своему соотечественнику-переводчику, отчего тот, переводя, не удержался от смешка, — а после, обратившись уже прямо к Дмитрию, произнёс со своим неизменным спокойствием:

— Дзимитори-сан, я тридцать лет хожу по морю и знаю одно: дело, что начато честно и без обмана с обеих сторон, живёт долго. А дело ваше, сколько я вижу, начато именно так. Остальное — уже забота купцов да государей, не моряков.

Для откровенного разговора с ЛжеЧебыкиным, Дмитрий улучив тихий вечер, когда купец, по обыкновению, стоял в одиночестве на шкафуте, подошёл к нему открыто и произнёс тихо:

— Мне нужно с тобой поговорить. Пойдём в каюту.

Тот кивнул без единого слова, и оба прошли в ту самую тесную каюту, где неделю назад произошёл разговор, перевернувший для Дмитрия всё понимание об окружающем его мире.

— Я решил, — начал он, когда дверь была плотно затворена. — Но решение моё, боюсь, не устроит тебя целиком, однако и не разочарует окончательно.

— Говори, — коротко отозвался Чебыкин, складывая руки на груди.

— Выдавать я тебя не стану. Ни здесь, ни по прибытии в Японию. У меня нет для этого никаких доказательств, кроме твоих собственных слов, — а слова эти ты, разумеется, возьмёшь назад при первом же допросе. Да и, если начистоту, я не готов сделать зло человеку, чью историю понимаю лучше, чем кто-либо другой в этом веке.

Взгляд Чебыкина, до этой минуты остававшийся спокойным, чуть оживился — не радостью, но неким более сложным чувством, похожим на облегчение человека, ожидавшего худшего и получившего вместо него отсрочку.

— Но, — продолжал Дмитрий, не давая этому оживлению разрастись в преждевременную уверенность, — союзником твоим я тоже не стану. В горы искать твоих ямабуси я с тобой не пойду и в поисках этого твоего устройства помогать не буду. У меня своя дорога — домой, к жене и детям, а не к новым приключениям. Да и, по правде, я сам знаю о здешних горах да о тамошних отшельниках немногим больше твоего — так что и советчик из меня в этом деле никакой.

Чебыкин долго молчал, глядя на низкий потолок каюты, а после произнёс, чуть заметно улыбнувшись — на этот раз без следа прежней холодной насмешки:

— Разумно. Даже мудрее, чем я думал. Ты не рискуешь всем ради всего, а берёшь то, что можешь взять без лишнего риска, оставляя прочее судьбе. Хорошо. Довезёшь меня до японского берега, дашь мне сойти на нём незаметно — а дальше я справлюсь сам, как справлялся все эти годы.

— Прежде чем мы условимся об этом окончательно, — произнёс Дмитрий, вспомнив о том единственном, что тревожило его помимо самого решения, — скажи мне одно: тот гонец, чьё место в посольстве ты занял обманом, — он жив? Ты обещал отпустить его.

— Жив, — коротко подтвердил Чебыкин. — И на свободе — уже добрых полгода. Отпустил, как и обещал, да ещё заплатил щедро за молчание. Слово моё, чего бы ты обо мне ни думал, — не пустой звук. Убивал я лишь тогда, когда иного выхода не оставалось, а не из пустой прихоти.

Дмитрий помолчал немного, а после спросил то, что давно уже занимало его помимо самого решения, — вопрос куда более простой и человеческий, чем все прежние их разговоры о времени и судьбе:

— Как ты вообще выдержал это столько лет? Двойная жизнь, маска, вечная оглядка — я через год такого свихнулся бы.

Чебыкин, услышав этот вопрос, впервые за весь разговор усмехнулся не холодно, а почти по-человечески устало.

— Первые годы — да, было тяжело. Просыпался порой ночью в холодном поту, забыв на миг, где я и кто я такой в это утро — купец или человек без имени. Потом привыкаешь. Находишь свой ритм: неделю — Чебыкин, считает барыши да кланяется приказным, неделю — сам себе хозяин, без маски, без чужого имени. Со временем даже начинаешь получать от этого своё, особое удовольствие — вроде как актёр, что заигрался в роли настолько, что и не помнит уже, как жил без неё.

— А не жалко было — годы эти, что мог бы прожить проще? — спросил Дмитрий.

— Жалею о другом, — ответил тот, чуть помрачнев. — О том, что прожил их в одиночку. Ты вот обзавёлся семьёй, домом, людьми, что тебе доверяют по-настоящему. У меня же за все эти годы — только наёмники, что боятся меня, да маска, что скрывает лицо от всех без разбора. Так что не завидуй мне, Дмитрий, даже если я тебе иной раз кажусь человеком, добившимся большего.