— Айны — не звери и не дикари, чего бы ни говорили о них при вашем дворе в Эдо, — заметил Мацумаэ однажды вечером, когда оба, утомлённые долгим разговором, сидели у очага, где потрескивали смолистые поленья северной сосны, и Дмитрий машинально перебирал в руках сухой, ещё не обработанный кусок корня, который даймё бросил ему для рассматривания. — Они помнят обиды не хуже самураев, а иные из вождей их родов не менее горды, чем иной даймё с многовековой родословной. Если явишься к ним с высокомерием, какое иные из ваших столичных гостей мнят подобающим для беседы с «дикарями», — не жди добра. Если же явишься с уважением к их земле и их порядкам — многого сумеешь добиться, ибо и они не глупцы: понимают, что торговля с японцами да, быть может, и с иными землями, о которых ты им расскажешь, сулит им пользу не меньшую, чем нам. — Он помолчал, помешивая угли длинной палкой, и добавил почти задумчиво: — Они умеют слушать, Дзимитори. Это то, чему нам, японцам, стоило бы у них поучиться. И говорить умеют, когда есть что сказать. Не как при вашем дворе — слова ради слов, а так, чтобы каждое слово значило не меньше, чем удар меча в схватке.

Дмитрий, вслушиваясь в эти рассказы, старался ничего не забыть и позже всё старательно записывал чернилами на листках рисовой бумаги, с каждым днём всё яснее понимая, что задача, стоявшая перед ним, куда сложнее и куда интереснее, нежели простое опасное плавание в неведомые воды. Он зарисовывал узоры на айнских тканях, запоминал названия ветров, которые дули зимой с севера, и спрашивал о том, какие травы растут на побережье и можно ли их использовать против цинги — вопроса, который, как он заметил, вызвал у Мацумаэ сначала недоумение, а потом искреннее уважение.

Спустя две недели, уже собираясь в обратный путь, Дмитрий удостоился и краткой, но по-своему памятной встречи с самими айнами: небольшая делегация торговцев, прибывшая в факторию с грузом мехов, задержалась на пару дней сверх обычного, и Мацумаэ, заметив неподдельный к ним интерес гостя, устроил для него встречу с их старшим — плечистым, немолодым уже мужчиной с окладистой, тронутой сединой бородой и татуировками вокруг рта, какие, как объяснил ему позже Мацумаэ, служили у айнов знаком зрелости и достоинства. Одежда старика была сшита из грубой, но плотной ткани, расшитой по краям затейливым растительным орнаментом, а на груди висела на кожаном шнуре большая костяная пластина с вырезанными на ней фигурками — должно быть, оберег или знак рода. От него пахло дымом костров, рыбой и хвоей, и он смотрел на Дмитрия с той настороженной, спокойной внимательностью, какую Дмитрий сам когда-то видел у старых охотников в сибирской тайге — людей, привыкших не доверять первому впечатлению, но умевших видеть гораздо больше того, что лежит на поверхности.

Разговор их, происходивший через двойной перевод — с айнского на японский, знакомый Мацумаэ и его людям, — вышел коротким, но оставившим по себе долгий след: старик, узнав, что перед ним человек из земель, лежащих ещё дальше на север, чем земли самих айнов, долго и с нескрываемым любопытством разглядывал его светлые, хотя уже и порядком выгоревшие на солнце волосы, его непривычные для японца, но такие похожие на собственные его черты глаза, и наконец произнёс несколько слов, какие Мацумаэ перевёл с едва заметной улыбкой:

— Он говорит, что земля, откуда пришёл ты, быть может, роднее ему, чем земля южных островов, где правит ваш сёгун. Говорит, что готов будет говорить с тобой как с человеком снега и холода, а не как с человеком риса и шёлка, — если явишься к ним с честными намерениями, а не с одними лишь бумагами да печатями. — Мацумаэ помедлил и добавил, понизив голос: — Он хочет сказать, что видит в тебе не японца, а своего. Для него ты — почти сородич, хоть и явился в чужом платье.

Дмитрий, тронутый этими простыми, но по-своему весомыми словами куда сильнее, чем самыми пышными речами придворных, склонился перед стариком в поклоне, какой счёл наиболее уместным, — не в японском, церемонном обычае, но так, как поклонился бы равному, чуть согнув корпус и положив правую руку на грудь, — и произнёс через переводчика, что почтёт за честь однажды прийти в их земли не как завоеватель, но как гость, ищущий пути к честной и взаимовыгодной дружбе. Старик, услышав этот ответ, долго молчал, глядя на него своими тёмными, глубоко посаженными глазами, а затем коротко, отрывисто что-то сказал, и перевод прозвучал так: «Имя моё — Айн-э-куру, из рода тех, кто живёт у подножия горы, где зимуют медведи. Когда придёшь, ищи меня — я скажу вождям, что ты пришёл не как чужак». Он протянул Дмитрию небольшую костяную фигурку медведя, искусно вырезанную и с тёмным отверстием для шнурка — знак, который, как объяснил позже Мацумаэ, означал у айнов обещание защиты и гостеприимства.

Обратный путь в Эдо занял ещё три недели, и всё это время Дмитрий, стоя на палубе или лёжа в тесной каюте зафрахтованного судна, обдумывал услышанное и виденное, всё яснее понимая, что дело, доверенное ему Огосё, — не безрассудная авантюра, навязанная ему хитроумными иезуитами, но предприятие, способное, при должной подготовке к неведомой прежде земле, принести пользу не одному лишь сёгунату, но и самим айнам, и, быть может, — эта мысль приходила ему всё чаще, — открыть в конце концов путь и в те далёкие северные земли, откуда был родом он сам (формально конечно, если исходить из нынешних реалий). Он часто доставал из-за пазухи подаренную стариком фигурку и вертел её в пальцах, вглядываясь в грубо, но с какой-то трогательной тщательностью вырезанные уши и лапы зверя, и думал о том, что этот кусочек кости, возможно, станет для него более важным пропуском в неведомые земли, чем любые бумаги с печатями сёгуна.

Мысль о том, что он сможет увидеть воочию Россию начала XVII века — не ту, которую он знал из школьных учебников да несколько случайных книг по истории, которые читал много лет назад в том, другом мире, а настоящую, живую, с её царём, боярами, купцами и казаками, с её медленными реками и бесконечными лесами — одновременно страшила и будоражила его. О ней он знал не больше, чем про средневековую Японию, когда очнулся там. И теперь ему предстояло стать в прямом смысле первопроходцем в налаживание культурных и торговых связей между двумя странами, стать дипломатом и представителем правителя Японии… — от одного этого уже начинала кружиться голова, и он в который раз с горькой усмешкой про себя отмечал, что когда-то там… в другом мире, где жил и работал, обычный столяр Дмитрий Волков, какой мечтал о переменах в своей жизни… Перемены пришли, да такие, что он едва теперь поспевает за ними, не зная, радоваться им или наоборот. Временами ему казалось, что он провалился в бесконечную череду зеркал, где каждое отражение показывает ему нового человека — то японского самурая, то русского посла, то просто растерянного чужака, пытающегося удержать равновесие между двумя мирами.

По возвращении в Эдо его ждало новое известие, привезённое гонцом из владений Сакакибара: О-Тиё, оставшаяся дома с детьми на время его отлучки, писала — не своей рукой, ибо грамоте она владела ещё нетвёрдо, но рукой одного из домашних писцов, — что ждёт ребёнка, их общего, первого, что должен был появиться на свет уже к исходу лета. Известие это, застигшее Дмитрия в дороге, всего в двух днях пути от столицы, поразило его сильнее, чем любая из услышанных за последние месяцы придворных новостей: он долго сидел в придорожном постоялом дворе — в маленькой, пропахшей табаком и сыростью комнате, где единственным украшением служил потёртый свиток с каллиграфией, — перечитывая скупые, старательно выведенные строки письма, пока за окном не начало темнеть и ветер не принялся шуршать ставнями. Он вдруг остро, почти болезненно ощутил, как далеко забросила его судьба от того дома, где его ждали теперь не просто служанки и вассалы, но женщина, которая носила под сердцем его дитя, и двое приёмных детей, уже привыкших звать его отцом. Впервые с той ясностью, какой прежде не находил в себе, ощутил всю тяжесть предстоящего выбора — между делом, доверенным ему Огосё, и домом, что становился для него с каждым месяцем всё дороже и всё неотвратимее связанным с самой его новой судьбой.