Волки, медведи, лисы, кабаны, барсуки и зайцы — все сделали то же самое, стараясь дотронуться до святыни хоть бы кончиком пальца, а кто не доставал, касался соседей, образуя живую цепь. Там были даже раненые и умирающие — все, в ком еще оставалась хотя б искра жизни.

То, что произошло дальше, я запомню на всю жизнь. От каждого из зверолюдов начало исходить золотое сияние, но это была не магия в привычном ее виде: здесь не было привычных мне конструктов и не тянуло той бешеной энергией, на которую всегда резко реагировала моя пчелиная суть. Свет шел изнутри, из самого сердца, оттуда, где пролегала их тесная связь с Миром, друг другом и предками.

Пламя все же вырвалось из орудий, но оказалось бессильным: сияние окутало дерево и зверолюдов под ним защитным коконом, с которого огонь стек безобидным языком и скрылся в сырой от росы земле. Свет стремительно расширился в стороны, закрывая ярким куполом поле боя, в нем растаяли синие лучи, испускаемые сферами, а шагающие звери завязли, как в густом меду, и повалились на землю.

Командир закричал что-то на своем щелкающем языке, судя по интонации — приказ к отступлению, но людям не дали на это и малейшего шанса. От дерева поднялись все. Раненые и измученные, зверолюды бросили последние силы в атаку, поддерживаемые магией своего народа.

Я понял одну важную вещь: если здесь и была Кроличья Лапка, то лишь в качестве символа, фокуса для обмана остальных. Мощь зверолюдского народа в их единстве, вере в друг друга и готовности сражаться за своих до самого конца. Они сами несут в себе настоящую магию.

И мой Рой откликался на это ослепительное и одновременно такое теплое сияние. Пчелы загудели тише и спокойнее, будто тоже вспомнив о своей близости к сущности нашего Мира. Откуда-то пришло понимание, что моя пчелиная магия тоже стоит отдельно от столпов, но она не одинока в этом. Похожую сеть жизней я наблюдал сейчас перед собой.

Люди оказались в замешательстве, оставшись без своих технологий. С командира сорвали шлем и порвали горло волки — клыками, не полагаясь на оружие в лапах. Медведи и барсуки голыми лапами ломали доспехи и обездвиженных железных зверей, лисы с зайцами подрывали позиции врагов, сбивая с ног. Я решил присоединиться к этой грандиозной бойне и посеял панику в отступающих, по отработанной стратегии забираясь в черные панцири и безжалостно вонзая жала в убегающих человечков.

Это была победа. Часть людей ушла при помощи каких-то мелких порталов, но большинство из их осталось на поле боя. Мир заберет их останки и это место станет лишь сильнее.

К сожалению, наших осталось на земле очень много: и зверолюдов, и эльфов, и подоспевших на помощь орков. Я видел, как обессиленного Рагнара уносили на носилках, зметил раненого Тирри без сознания. Боромир, успокаиваемый Хельгой, сгорбился и тихо плакал над крупным медведем. Похоже, это был один из их клана. Я видел, как он пал, защищая проход к укрытию с детенышами.

Я все же не выдержал и, собравшись в форму Пчелы, подлетел к тому самому дереву. Заглянуть внутрь не составило труда, как и разглядеть в глубине дупла небольшой амулет — высушенную кроличью лапку. Он действительно существует. Я взял ее в руки, и… Не почувствовал ничего. В амулете не было никакой магии. Вся сила и правда были в великом и полном загадок народе. А этот предмет — лишь напоминание о необходимости единства.

Сначала я слышал только собственное жужжание. Оно стало редким и неровным. Пчелы возвращались маленькими группами, садились обессиленно на мокрую траву, на тела павших. Некоторые долго не могли найти дорогу обратно. Я звал их, но голос внутри получался слабым.

Потом до меня добрались другие звуки. Где-то плакал детеныш. Женщина-лиса звала лекаря. Барсук ругался на перебитую лапу и требовал оставить его в покое. Один из кабанов снова и снова хрипло повторял чье-то имя. Имя оборвалось, а он все равно продолжал.

Золотое сияние ушло с поля боя. Оно словно втянулось обратно в зверолюдов, оставив теплые пятна на траве. Там, где проходил свет, дождь испарился, а грязь подсохла коркой, на которой темнели следы лап и сапог. Я собрался в Пчелу и тут же пожалел об этом — задрожавшие ноги подогнулись. Хельга подхватила меня под локоть.

— Не вздумай сейчас лечить всех подряд.

— Я хотел только посмотреть.

Она потащила меня к раненым. У входа в курган развернули перевязочный пункт, где на плащах, щитах и снятых с машин металлических панелях лежали зверолюды. Лекари прижимали к ранам ткань, вытаскивали осколки, разрывали ремни. Тирри лежал на боку, лицом к кургану. Его плечо распухло и посинело, праща валялась рядом в грязи. Когда я присел, он открыл глаза.

— Вы опоздали, — прошептал заяц.

— Мы были заняты.

— Видел. Грок очень громко занят.

Неподалеку Грок и правда спорил с двумя барсуками, которые пытались оттащить его от раненых. Орк держал на руках молодого кабана и требовал показать, куда его нести. Барсуки показывали в разные стороны. Грок поворачивался вместе с ними и сердился на всех сразу.

Я положил ладонь Тирри на здоровое плечо. Внутри осталось совсем немного Силы Роя, но ее хватило, чтобы снять острую боль и остановить дрожь в пальцах. Пчелы прошли по телу теплом, затем втекли тонкой струйкой в раненого. Слишком тонкой. Раньше я держал бы такое заклинание дольше, а сейчас пришлось оборвать его почти сразу. Тирри вздохнул глубже, но лицо осталось серым.

— Не геройствуй, — пробормотал он.

— Это ты мне говоришь?

— Я разведчик. У нас другая прерогатива.

Лекарь оттеснил меня и занял мое место. Немного позже четверо волков принесли сюда Рагнара на широком щите, перевязанном ремнями. Кровь проступала сквозь повязку на боку. Амулет на груди потускнел, по камню разбежалась тонкая трещина.

— Жив? — спросил я.

— Пока ты задаешь глупые вопросы, да, — ответил Рагнар, и в его голосе не слышалось больше рычания, лишь усталость и боль. Он попытался приподняться, но носильщик прижал его обратно.

— Лежи, Серый Клык.

— Я лежу, — недовольно ворчал волчара. — Это вы меня носите.

Хельга быстро осмотрела повязку, игнорируя возмущенного пренебрежением лекаря. Рагнар перевел тяжелый взгляд на меня.

— Ты стоял у дерева.

— Все стояли у дерева.

— Нет. Ты стоял рядом. Но свет тебя не тронул.

Я посмотрел на свои ладони — на них остались грязь, порезы и тонкий золотистый след, как будто остаток от тронутой пыльцы.

— Я чужой ему.

— Уже нет.

На последних словах он закашлялся, и Хельга велела ему молчать.

— Не знаю, что произошло, — признался я. — Свет шел от вас. От каждого. Кроличья Лапка только…

— Смотрела, — закончил Рагнар. — Она всегда смотрит.

— И ничего не делает?

— А ты видел, чтобы лапы сами дрались вместо зверя?

Рагнар отвернулся к кургану. Разговор отнял у него больше сил, чем утренняя атака.

На поле осталось много погибших людей, больше трех десятков. Зверолюды накрывали тела тканью, а человеческие доспехи оттаскивали в сторону. Несколько гоблинов разбирали на части сферу, перебрасываясь короткими репликами.

Орочий резерв добрался слишком поздно для боя, но вовремя для работы. Каргош прислал сорок бойцов, и они принялись расчищать дорогу к кургану. Некоторые молчали, другие пытались грубовато шутить, но шутки превращались в кашель.

У дальней кромки поля я заметил Ардаля. Он сидел на перевернутом щите, вытянув ноги. Сланцевая пластинка лежала у него на коленях. Рядом стоял Боромир, весь в грязи и чужой крови.

— Я же говорил, что могу сам, — пробормотал Ардаль.

— Ты говорил это до того, как упал лицом в лужу, — ответил Боромир.

— Лужа была тактически неожиданной.

Ардаль поднял глаза и махнул рукой Гроку, который пытался поднять тяжелую панель из черного металла.

— Не за край тяни, орясина, за ремни. Нет, этот не трогай, он держит основу.

Грок замер, выбрал другой ремень, и панель поднялась.