Канан никогда прежде не подвергался прямому чтению мыслей. Это было… странно. Голова немного ныла, но ничего такого, чего он не смог бы выдержать. И всё же он чувствовал себя до пугающего уязвимым. У него не осталось секретов, которые он мог бы скрыть. Никакая игра слов не помогла бы ему запутать своих дознавателей. Он ничего не мог сделать… и прекрасно это осознавал.

Ней'ат ясно дала это понять, как только проникла в его разум. В его воспоминания. Эльдарка уже знала о нём всё… Единственный вопрос заключался в другом: достоин ли этот орк доверия? Или он просто очередной лжец, чьи слова лишь маскируют истинные намерения? И решить это предстояло самому Канану.

Как истинный воин, Канан умел признавать поражение. Это было поле битвы, законов которого он не знал, и он понял, что проиграл, едва заглянув в глаза Верховной Провидице. Лгать сейчас не имело никакого смысла… Хотя, возможно, правда тоже была не самым лучшим выходом из ситуации.

И Канан рассказал всё. Всё… Не утаив ни единой крупицы информации, которую только мог вспомнить его разум. Его история началась с того момента, как Слаанеш вырвала его душу из когтей Нургла, и закончилась той самой секундой, в которой они находились сейчас. Все слушали, и на лицах присутствующих отражались самые разные эмоции.

Риот выглядел всё более разъяренным с каждым словом Канана, хотя этот гнев был лишь ширмой, скрывающей его искреннюю тревогу от услышанного.

Миеша даже не пыталась скрыть своего любопытства. Она то и дело перебивала орка вопросами. Некоторые из них были совершенно неуместными, но винить её было сложно. Она, казалось, была любопытной от природы, а историю столь невероятного существа, как Канан, доводится услышать не каждый день. Сам Тразин Неисчислимый удавился бы от зависти, не имея возможности поучаствовать в таком событии.

Лит изо всех сил старалась скрыть потрясение, но полностью контролировать эмоции здесь умела лишь Верховная Провидица. Узнать, что Канан когда-то был мон-кеем, уже было огромным шоком, но осознать, что он был одним из самых выдающихся мечников своего вида — тем более. И всё же, истинная цель его крестового похода оказалась тем, во что ни один из четверых присутствующих эльдар не мог до конца поверить. Слова, которые… заставят их думать еще очень долго.

Разговор длился два долгих часа. Канану даже пришлось несколько раз просить воды, потому что орочья глотка просто не была предназначена для столь длинных монологов. Теперь Лит и Канан стояли за дверями зала Совета — аудиенция с высшими лордами мира-корабля была окончена.

— Я… я должна отдохнуть сегодня… Мне нужно… нужно время, чтобы всё это осмыслить, — тихо произнесла Лит.

— Думаю… мне это тоже нужно, — кивнул Канан.

— Я провожу тебя до колизея, чтобы…

— Я помню дорогу… Не беспокойся.

Не нужно было быть гением, чтобы понять это. Психологическое состояние эльдарки после услышанного было далеко не в норме, так что немного времени наедине с собой пойдет ей на пользу. Ей нужно было прочистить мысли и спокойно всё обдумать. И, возможно… принять правильное решение. Как, впрочем, и ему самому.

Короткое прощание, и их пути разошлись. Канан шел к колизею медленно — достаточно медленно, чтобы его разум успел найти необходимые ответы. Ответы, которые он уже знал, но упорно отказывался принимать. Из-за страха или нерешительности — неважно, но рано или поздно они приведут его к неизбежной судьбе.

Возвращение Канана в колизей выдалось таким же бурным, как и в прошлый раз. В конце концов, хороший удар кулаком в морду — лучшее приветствие для правильного орка. Конечно, раздавать сотню таких приветствий подряд было немного утомительно, но, эй… это же орки. Так они выражали свое счастье.

Вскоре Канан нашел тихое местечко. Сидя на одной из трибун, он смотрел, как орки без устали мутузят друг друга. Любой другой решил бы, что они спятили, ведь видеть, как кто-то радостно улыбается, получая по голове дубиной — зрелище весьма парадоксальное. Вскоре к Каудильо подошел Мюррей и плюхнулся рядом.

— Наканец-та хоть капля тишины, — прохрипел Мюррей.

— Да уж, стока всего навалилось, — тяжело вздохнул Канан, вновь переходя на привычный грубый говор.

— Нету ниче лучша харошей драки, Босс, но даж самым здаровым парням нужен отдых.

— Ага… Самым здаровым.

Для Мюррея не остался незамеченным тоскливый тон его предводителя. Повернув голову, он увидел, что Канан смотрит куда-то вдаль, сверля взглядом бесконечное искусственное небо мира-корабля. Затерянный в своих мыслях… И сейчас он мог думать только об одном… О Курнете… Давиде… и остальной Орде.

— Думаишь, мы их еще увидим, Босс? — тихо спросил Мюррей.

— Мая… Мая низнает…

И Канан, и Мюррей тяжело вздохнули. Воспоминания о прошлом были столь же теплыми, сколь и горькими. Вспоминать события на Атен III, то, как их грубо вышвырнули с поля боя, было больно как физически, так и морально. Но эта боль меркла по сравнению с неизвестностью о судьбе остальных парней.

— Мюррей… — Канан повернулся к своему подчиненному и самому доверенному другу. В его тоне всё еще сквозило сомнение, но отступать он не собирался. — Мая должна те кое-че рассказать… То, шо мая должна была сказать уже очнь давно.

Тем временем в темных, зловещих коридорах одного из самых пугающих мест Комморрага блуждала неприкаянная душа, словно хищная тень в полуночном мраке. Коридоры смердели запахом свежей крови, а гротескные скульптуры из плоти и костей украшали мрачные черные стены. Статуи из… живого мяса.

Тень двигалась как часть самой темноты. Она была едина с мраком, а мрак был един с ней. Истинный творец представления, живое воплощение воли Смеющегося Бога. Его шаг был балетным па, его пируэты — величественными и почти божественными. Его руки двигались в гармоничном танце, а кинжалы, зажатые между пальцами, кружились в ритме самой драматичной мелодии. И на его пути… несчастные воины-друкари, охранявшие это место, лишались жизней с первобытной элегантностью.

Его танец был великолепен. Его роль на этой сцене была жизненно важна. Он знал, что не является главным героем, и всё же был готов сорвать все овации публики… Конечно… Если бы изуродованные тела, ставшие живыми статуями, вообще были способны аплодировать его выступлению. Душа, созданная для великой сцены… Душа, которая засияет в самых темных тенях за кулисами… Та, в чьих руках прямо сейчас лепилась судьба самой галактики.

Но у любого представления есть свой грандиозный финал. Творец столь впечатляющего изящества завершил свой танец величественной четвертой балетной позицией. Левая рука поднята вверх, правая прижата к животу. Прямые ноги вывернуты под неестественными, но абсурдно элегантными углами. И там, в конце коридора, где кровь друкари запятнала изысканный древний пол, Солитер отвесил глубокий поклон, слушая овации своей несуществующей публики.

Но его выступление подошло к концу. Музыка в его разуме стихла, настало время для второго акта. Часы сдвинули свои стрелки, и новому актеру пора было выходить на сцену. Но для этого сначала нужно было снять сковывающие его цепи.

Двери темной камеры медленно отворились, пропуская внутрь изящную и загадочную фигуру Солитера. Запах крови здесь был невыносимым. Отовсюду доносились стоны тех, кто когда-то был живым существом… а теперь… превратился в очередную антиутопическую аберрацию из плоти, украшавшую стену этого жуткого места. Камера, куда души отправлялись молить о вечном покое, который им никогда не даруют… Все… Кроме одной.

— В этот раз… быстрее, чем я ожидал, — раздался голос, слабый и безжизненный, но в то же время вызывающий, словно занесенный меч.

Солитер промолчал. Он лишь спокойным шагом направился к тому, что служило здесь камерой содержания. Колоссальных размеров черный саркофаг, высотой более двух с половиной метров, единственным отверстием в котором была узкая щель. Сквозь нее единственный усталый глаз наблюдал за приближением странного эльдара в маске.