Перед глазами неожиданно всплыл Венецианский карнавал. Я сам там когда‑то бывал, гулял с родителями по улицам среди толпы людей в невероятных масках, слушал музыку, смеялся, фотографировался…

Тогда, правда, я был совсем мелким, лет тринадцать, но почему‑то сейчас я всё так отчётливо вспомнил, и тут же настроение у меня испортилось моментально.

К горлу вдруг подкатил тяжёлый комок, дышать стало как‑то тесно, а на глаза неожиданно навернулись слёзы. Мама. Отец.

В последние годы мы действительно виделись не так часто, как хотелось бы. Я тусовался в Москве, жил в своей холостяцкой двушке на Садовом, они обосновались в загородном коттедже в Подмосковье. Вроде бы всё рядом, рукой подать, а времени навестить их не хватало. То клубы. То девчонки. То ещё какая-нибудь ерунда, которая в этот момент мне казалась абсолютно неважной.

Родителей я всё время откладывал на потом. Буду через выходные. Заеду на следующей неделе. Позвоню потом. А теперь стою тут перед комсомольцами и лью слёзы, вспоминая свою прошлую жизнь.

Я сглотнул и мысленно дал себе затрещину.

«Ну и хватит, Гаранин. Развёл тут сырость, — жёстко осадил я сам себя. — Что было, то прошло. Раз уж судьба так распорядилась, теперь поменять что-либо было не в моих силах. Надо просто жить дальше».

Я на секунду задумался о времени и мысленно прикинул даты.

Чёрт. А ведь мой батя в этом году даже не родился. До его появления на свет оставалось ещё семь лет.

А моя бабушка — его будущая мать — живёт где‑то совсем неподалёку и сейчас наверняка ещё совсем молодая девушка.

От одной этой мысли по спине прошёл холодок.

Вот ведь странная штука получается. Где‑то здесь ходит человек, которого я знаю всю свою жизнь, только для него самого я вообще никто. А мне безумно захотелось хотя бы одним глазком на неё взглянуть. Просто издалека. Увидеть, какая она была в молодости. Не подходить, не знакомиться, ничего такого. Только посмотреть. Но, если честно, было немного ссыкотно.

Мало ли что там у этой пространственно‑временной дряни вдруг где‑то переклинит? Один мой неосторожный взгляд — и бабушка познакомится с кем‑нибудь другим, потом родится не мой отец, а какой‑нибудь Василий Алибабаевич. Нет уж. Пусть всё идёт своим чередом.

Я тряхнул головой, прогоняя эти мысли, и снова посмотрел на притихших комсомольцев. Все ждали от меня продолжения. Кажется, они даже не догадывались, что за последние две минуты я успел мысленно перебрать в голове сразу несколько поколений.

— В общем, — сказал я, возвращаясь к собранию, — будем делать праздник запоминающийся на всю жизнь. С масками, музыкой, без самодеятельности уровня «балалайка — три струна».

Кто‑то в конце моей речи прыснул со смеху. Я тоже усмехнулся.

Идею с карнавальными масками комсомольский актив поддержал единогласно. Даже строгая Зоя не стала возражать. Ну а что тут было возражать? В советских магазинах перед Новым годом этого прессованного картонного добра хватало с избытком. Хочешь — будь Зайцем или Лисичкой, хочешь — Волком, Котом, Буратино, Чиполлино или Доктором Айболитом. Для старшеклассников с чувством юмора имелись Баба-яга, Дед Мороз и Снегурочка. И стоило всё это удовольствие сущие копейки: тридцать-пятьдесят копеек, ну а за особо дефицитную пластиковую маску можно было отдать и рубль, не больше.

Впрочем, большинству ребят даже тратиться не пришлось. У многих эти маски ещё с начальной школы пылились где-нибудь на антресолях, а самые предприимчивые просто прошлись по соседям. Люди в этом времени вообще другие: открытые, совершенно не меркантильные, одолжить маску соседскому ребёнку на один вечер — да вообще без проблем и лишних вопросов.

Ленка тут же вызвалась нарисовать яркую афишу гуашью, чтобы каждый, едва войдя в школу, понимал главное условие: в зал только в маске. Причём режим решили сделать действительно тотальным. Даже пацаны, которых поставили дежурить у входа, должны были стоять при полном параде, чтобы народ не решил, будто правила придумали исключительно для учеников.

Когда я зашёл к директору утверждать план и, как водится, расписал ему всю эту затею с юморком, Николай Степанович сначала хмурился, а потом всё-таки не выдержал и рассмеялся. В какой-то момент он даже слезу смахнул, а затем без лишних разговоров подписал приказ.

Официальное мероприятие назначили на субботу, 26 декабря. К заветной дате школа гудела, как встревоженный улей, но мы успели подготовить абсолютно всё.

Группу комсомольцев-десятиклассников покрупнее Зойка определила в добровольную дружину — следить за порядком. Попутно она припрягла этих лосей к полезному физическому труду: они полностью освободили актовый зал от тяжёлых рядов откидных кресел, перетащив их в коридор и оставив лишь пару десятков штук вдоль стен — для тех, кто решит перевести дух между танцами.

В общем, выглядело всё это так солидно, будто мы не школьный новогодний бал собирались проводить, а открывать районный Дом культуры.

На сцене с комфортом расположился наш реанимированный «звуковой комплекс»: длинный стол, на котором гордо высился Ленкин катушечник, две здоровенные деревянные колонки и мощный усилитель. Из радиорубки мы временно позаимствовали тяжёлые наушники и хромированный микрофон на стойке. Всё это предназначалось для местного «диджея» — термин этот пишу, конечно, в кавычках, в семидесятых такого слова в СССР ещё слыхом не слыхивали, а человека у магнитофона называли просто ведущим. Пока он перематывал катушку и готовил следующую запись, кто-то должен был развлекать толпу в микрофон, объявлять белый танец и проводить конкурсы.

Программу я набросал довольно простую, но проверенную временем. Выбор самой красивой пары карнавала, старый добрый «ручеёк», несколько шуточных конкурсов и для разогрева — «Танец маленьких утят».

Была у меня грешная мысль ради хохмы научить девчонок зажигательной ламбаде, но я вовремя себя остановил. Во-первых, эта песня в мире появится ещё через два десятка лет, а во-вторых… для чопорного советского образа жизни такие откровенные вращения бёдрами выглядели бы уж слишком вызывающе. Абсолютно не по-советски, кто понимает, о чём я.

И вот, ровно в шесть часов вечера, двери актового зала распахнулись. И сказка началась!

Сначала очень осторожно в двери просочилась первая парочка школьников в масках. За ней вторая. А потом народ повалил уже сплошным потоком. Кто-то пришёл Зайцем, кто-то Лисой, кто-то Волком. В гудящей толпе то и дело мелькал длинный нос Буратино, рядом чинно вышагивала Снегурочка, а один особо отчаянный десятиклассник решился натянуть на лицо маску Бабы-яги. Вид у него был настолько нелепый, что все вокруг из последних сил пытались не засмеяться.

В зале вовсю играла весёлая музыка. Семён Семёнович восседал на стуле возле аппаратуры, трепетно поглаживая катушечный магнитофон, и кстати тоже — в маске Кота. Зойка, нацепив картонную Лису, нервно теребила в руках блестящий микрофон, стоя с ним рядышком. Я оглядел всю эту картину и невольно усмехнулся. Однако всё шло как мы и планировали.

Но музыка, маски, всеобщее веселье — это было ещё не главное.

Буквально за день до новогоднего бала я поехал к Вадику отвозить деньги за проданный товар. И совершенно случайно наткнулся у него на кое-что из свежего привоза. Вернее сказать, не обнаружил, а он сам мне похвастался: смотри, мол, Лёха, какую мне красоту на продажу подогнали!

И он не соврал. Импортный женский джинсовый костюм — куртка и брюки. Сначала я хотел прикупить его для мамы. Но вовремя сообразил, что размерчик-то не тот, да и лежит уже для неё подарок, припрятанный поглубже в недрах письменного стола.

В сорок четвёртый размер курточки она, может, и влезла, а вот брюки на бёдрах точно не сошлись бы. Ну а что вы хотите? Мама всё-таки двоих детей родила. Хотя фигурка у неё, надо признать, до сих пор была дай бог каждой. Видимо, природа постаралась. В общем, теперь это не так важно.