Но стоило мне чуть расслабиться, как Зоя вдруг резко посерьёзнела, будто щёлкнула выключателем, и шумно выдохнула. Лицо её снова стало озабоченным, по-деловому собранным. Она пошарила в куче отчётов на столе, открыла самую нижнюю картонную папку с завязками и вытащила оттуда сложенный вчетверо листок бумаги в клеточку.

— Лёш, тут такое дело… — Зоя понизила голос почти до шёпота и протянула мне листок. — Эту штуку прямо перед твоим приходом подкинули под нашу дверь. Похоже, кто-то из школы решил таким способом свести счёты. Я сначала не знала, стоит ли тебе показывать, но решила: раз ты у нас комсорг — тебе и карты в руки.

Я взял бумагу, развернул и пробежал глазами по строчкам. Текст был аккуратно выведен печатными буквами карандашом — явно, чтобы скрыть почерк. А в содержании сквозила такая ядовитая злоба, что у меня внутри всё напряглось.

«В Комитет ВЛКСМ школы. Сигнализируем, что в нашей образцовой школе укрывается скрытый антисоветский элемент. Руководитель кружка судомоделирования во Дворце пионеров и наш школьный лаборант физики Семён Семёнович Калмыков полностью потерял моральный облик советского гражданина. Мало того, что он систематически собирает у себя на квартире по вечерам старшеклассников под предлогом „дополнительных занятий по электронике“, так ещё и крутит им на трофейном немецком проигрывателе песни и рассказывает антисоветские анекдоты, порочащие партийное руководство! В его лаборантской обнаружены запахи спирта и детали от списанных армейских радиостанций. Это чистой воды подрывная пропаганда и подготовка к идеологической диверсии! Если комитет комсомола не примет меры и не вышвырнет Калмыкова, копия этого заявления пойдёт прямиком в РайОНО и КГБ».

Мой прагматичный разум моментально переварил эту писанину. Внутри всё шевельнулось от недоброго предчувствия. На лаборанта Калмыкова, тихого, нелюдимого мужика лет сорока, который вечно пах паяльной канифолью и сидел безвылазно в своей каморке на третьем этаже, мне до этого момента было почти всё равно. Я его и видел-то пару раз на лабораторных по физике, когда он таскал какие-то коробки с приборами.

— Ну и мразь же у нас завелась… — тихо процедил я сквозь зубы.

Если подумать, Калмыков был единственным в школе, кто реально разбирался в лампах и транзисторах и мог починить любую технику. Мы с Ленкой Лосевой как раз собирались наладить школьный радиоузел, чтобы крутить пластинки на переменах. А без этого скромного мужика вся затея грозила превратиться в прах. А может, кто-то хочет ударить по нашим планам ещё до начала?

— Лёш, что делать-то будем? — испуганно прошептала Зоя, заглядывая мне в лицо. — Ведь если это правда… Семёныча же посадят.

Я быстро взял себя в руки, а в голове моментально нарисовался план действий.

— Так, Зой, давай без паники, — я сложил листок и решительно спрятал его в карман брюк. — Устраивать разбирательство не будем, но и спускать на тормозах нельзя. Поступим тихо, но по‑умному.

Я подошёл к двери комсомольской комнаты, выглянул в коридор, где всё ещё гремела большая перемена, и обернулся к Мартынюк:

— План такой. Пока идёт перемена, я бегу на третий этаж к Калмыкову. Покажу ему эту писанину и прямо спрошу, с кем он умудрился крепко повздорить в последнее время. Разберусь на месте. А на тебе — оперативная разведка. Тихонько проверь, у какого класса сейчас был урок рядом с нашим кабинетом. Пообщайся с дежурными или старостами. Поспрашивай ребят, может, кто видел что подозрительное, кто ошивался у нашей двери в последние полчаса. Поняла? Только без шума, Зой. Давай, действуй.

Мартынюк собранно, по‑деловому кивнула и пулей выскочила из кабинета.

Я же, не теряя ни секунды, быстрым шагом направился к лестничному пролёту. Поднимаясь на третий этаж сквозь толпу носящихся первоклашек, я лихорадочно сопоставлял факты. Калмыков Семён Семёнович был мужиком нелюдимым, типичным советским технарём‑одиночкой, который жил в своём мире канифоли и схем. Кому он мог перейти дорогу настолько сильно, чтобы на него катали донос, да ещё с упоминанием КГБ?

Дверь в лаборантскую физики была приоткрыта. Из узкого проёма тянуло характерным густым запахом паяльной кислоты, канифоли и старого трансформаторного масла. Я без стука толкнул тяжёлую деревянную створку и переступил порог.

Кабинет Калмыкова напоминал берлогу увлечённого радиолюбителя. На длинных стеллажах ровными рядами стояли стеклянные колбы, электрофорные машины, катушки Румкорфа и массивные осциллографы с серыми экранами. Сам Семён Семёнович — худой мужчина лет сорока в поношенном сером халате поверх свитера и в толстых очках — сидел, сгорбившись над монтажным столом. В его руке дымился паяльник с деревянной ручкой, а из разобранного нутра какого‑то массивного прибора, явно армейского происхождения, сиротливо торчали пучки разноцветных проводов.

— Семён Семёнович, добрый день, — негромко произнёс я, закрывая за собой дверь на защёлку.

Калмыков вздрогнул от неожиданности, чуть не выронив паяльник, и резко повернул ко мне своё бледное лицо.

— А… комсорг? Алексей? — он близоруко сощурился, поправляя очки пальцем, испачканным чем‑то серым. — Ты чего хотел? Урок же скоро… Мне тут прибор к лабораторной настроить надо. Что‑то случилось по комсомольской части?

— Случилось, Семён Семёнович. И очень даже серьёзное, — я подошёл вплотную к его столу, вытащил из кармана сложенный листок в клеточку и развернул его прямо поверх толстой тетради со схемами, которую лаборант изучал секунду назад. — Вот, почитайте. Эту штуку нам десять минут назад под дверь комсомольской комнаты подсунули.

Калмыков удивлённо хмыкнул, взял листок своими длинными, обожжёнными припоем пальцами и принялся читать. По мере того как его глаза бежали по аккуратным печатным буквам, лицо лаборанта сильно менялось. Сначала на нём отразилось полнейшее недоумение, затем краска стыда залила его худые щёки, а под конец он побледнел так, что стал белее мела. Рука с листком заметно задрожала.

— Что это… Кто это написал? — сипло, с трудом сглатывая слюну, выдавил он из себя, уставившись на меня шальными глазами. — Алексей… Это же всё враньё! Ну, то есть… да, пацаны приходят ко мне радиоприёмники собирать, я им помогаю, учу схемы понимать и чертить! Но никаких песен мы не слушаем! И тем более антисоветских анекдотов, честное слово! Да меня же выгонят… или сошлют… Господи, да в райком донесут…

— Семён Семёнович, не надо паниковать, — жёстко оборвал я его зарождающуюся истерику, стараясь говорить спокойно, но твёрдо. — Если бы я хотел вас сдать, эта бумага лежала бы сейчас на столе у Николая Степановича или в райкоме у Никоновой. Но она здесь, перед вами. Я её принёс, потому что вы мне нужны живой, здоровый и на свободе — нам радиоузел наладить надо, а кроме вас некому. Так что давайте без лишних слов. Вспоминайте быстро: с кем у вас за последнее время был конфликт? Кому вы наступили на хвост в школе или в районе? Кто вообще мог знать про ваши посиделки с ребятами? Уж больно в анонимке деталей много.

Калмыков лихорадочно задышал, комкая в руке край своего серого халата, и его взгляд заметался по лаборантской, словно он пытался найти ответ среди пыльных приборов.

— Постойте-ка, Семён Семёнович, — я прищурился, внимательно наблюдая за тем, как лаборант нервно мнёт пальцами край серого рабочего халата. — Вы мне зубы не заговаривайте. КГБ, антисоветчина, запрещённые песни… Это всё полная ерунда, чтобы у комитета комсомола и директора волосы дыбом встали. Вы мне лучше расскажите правду. С кем из ваших коллег у вас за последние дни был конфликт?

Калмыков замер, его близорукие глаза за толстыми стёклами очков испуганно метнулись к окну, а затем он густо, до корней волос, покраснел. Рука с зажатым паяльником заметно дрогнула.

— Да нет у меня ни с кем конфликтов, Алексей… — сипло выдавил он, пытаясь спрятать взгляд. — Я человек маленький, тихий. Моё дело — вон, трансформаторы мотать да электрофорные машины к урокам чистить.