— Спасибо, ребята, спасибо, — улыбаясь, закивал Николай Степанович и выпрямил спину.

— Мне давно пришла в голову эта мысль. Но вот воплощать её, признаться, было откровенно не с кем. Прежнему комсоргу ничего не надо было, а сам я, честно говоря, поостерёгся лезть к нему с таким предложением — не нравился он мне.

Я всегда говорил, что надо уходить от серости и старых шаблонов, как ты, Алексей, верно подметил. Пускай ребята шьют костюмы, готовят маски. А комсомольский актив возьмёт на себя организацию и… хм, музыкальное сопровождение. Как? Справитесь?

— Справимся на все сто процентов, даже не сомневайтесь, — твёрдо заверили его ребята, мысленно потирая руки от предвкушения.

— Значит так, — подытожил я. — Зоя, ты займёшься планом конкурса «А ну-ка, девушки!». Возьми себе в помощь несколько человек. А Мишка пусть отвечает за бал-маскарад. У него уже есть опыт организации подобных мероприятий. В команду тоже набери людей. И главное — про Ленку Лосеву не забудь. И к Новому году, я надеюсь, наша школа прогремит на весь район!

Николай Степанович довольно крякнул, поднялся со своего стульчика у стены и, пожелав комсомольцам успешной работы, неторопливо покинул кабинет.

Едва за ним закрылась дверь, как комсомольская комната буквально взорвалась от возбуждённых голосов. Ребята наперебой затараторили, обсуждая нюансы предстоящих мероприятий.

А я, сидя во главе стола, наблюдал за этим бурным полётом мыслей и не мог поверить, что мой первый день в должности школьного комсорга заканчивается на такой позитивной ноте — да ещё и с личным одобрением директора всех наших начинаний.

Мы с ребятами посидели ещё немного, увлечённо обсуждая предложения Зои и директора школы. Набросав черновой план работы на следующую неделю, комсомольцы начали потихоньку расходиться.

Когда в кабинете я остался один, бегло просмотрел документы, скопившиеся за неделю. Вникать в отчёты совершенно не хотелось — так, мельком пробежался глазами, а потом сунул их в ящик стола: никуда не убегут. И отправился в раздевалку.

Выйдя на крыльцо школы, я сразу заметил Коровкину: она с физиономией бультерьера поджидала меня у ворот, сердито прохаживаясь туда-сюда по подмёрзшей дорожке.

«Вот ведь познакомился на свою голову, — мысленно выругался я, застыв на верхней ступеньке. — И что теперь делать? Мне только скандалов у всех на глазах ещё не хватало. Может, просто жёстко отшить её? Сказать, чтобы даже не подходила, и поставить точку? Но обиженная баба в ярости — страшная сила. Коровкина, может, и недалёкая, но от ревности вполне способна побежать жаловаться Никоновой или директору про „аморалку“ школьного комсорга. На дворе как-никак семидесятый год: тут партийные чинуши за такой „облико морале“ так прижмут, что про комсомол можно будет забыть навсегда. Нет, плодить врагов на ровном месте — не мой метод. Война с этой фурией для меня сейчас совсем некстати. Умнее будет включить дипломатию: проводить её, например, до дома и спокойно всё обсудить, мягко свести к дружескому расставанию. Девка она, конечно, видная, но терпеть её закидоны — нет, уж увольте. Перетопчется».

Сделав глубокий вдох, я нацепил на лицо самую добродушную улыбку, на какую только был способен, и спустился по ступенькам.

— Тань, ну ты чего на таком холоде стоишь? — как можно мягче произнёс я, сокращая дистанцию. — Нос уже вон совсем синий, замёрзла ведь вся. Пойдём, я тебя до дома провожу. По дороге спокойно и поговорим.

Такой заход сбил Коровкину с толку окончательно. Она явно готовилась к продолжению ссоры и держала наготове кучу нецензурных словечек, а тут моё неожиданное проявление заботы разом погасило её боевой порыв. Шмыгнув носом, она поправила воротник пальто и буркнула с недоверием:

— Ну пошли, Лёшка, поговорим.

Мы вышли за школьные ворота и неторопливо побрели по переулку, который потихоньку засыпало хлопьями белого снега. Под ногами тихо хрустели прихваченные морозцем лужи.

— Тань, ты пойми меня правильно, — мягко начал я, заглядывая ей в глаза. — Я сейчас по уши в комсомольской работе, мне откровенно не до амурных дел. Сам, если честно, не ожидал, что после назначения всё так завертится. Теперь свободного времени вообще ни минуты: сверху хотят результатов, а если что устроят проверки…

— Это из райкома что ли? — шёпотом спросила она и картинно испуганно прижалась к моему плечу.

— И из него в том числе, — с видом уставшего человека вздохнул я. — Поэтому очень прошу: потерпи немного, не устраивай мне сцен в школе. Сейчас пойдут лишние разговоры за спиной, а они никому не нужны — ни тебе, ни мне. Договорились?

После этих слов Коровкина как будто растаяла. Ей вдруг стало казаться, что она причастна к чему-то важному, и от прежнего бультерьера не осталось и следа. Желая вернуть мой интерес и окончательно закрепить за собой статус девушки комсорга, она у самого подъезда пятиэтажной хрущёвки резко затормозила.

— Лёш… поцелуй меня, — и сложила губы трубочкой, явно показывая, что простым поцелуем я от неё не отделаюсь.

Впрочем, я не стал этого делать прямо на улице. Хоть на дворе практически никого, но бдительные советские бабушки не дремлют: мигом поднимут шум — мол, посмотрите, чем молодёжь у всех на виду занимается! А то, чего доброго, милицию вызовут. С них станется — они же бабушки, и им можно.

— Идём в подъезд, — тихо шепнул я ей на ухо и, взяв за руку, потянул за собой.

Мы поднялись по бетонным ступеням до четвёртого этажа и остановились возле её квартиры. У дерматиновой двери Танька повернулась ко мне и робко положила руки на плечи. Я наклонился и чмокнул её по-пионерски — целомудренно, без лишней страсти. Но такой сдержанный жест девчонку определённо не устроил. Она скривила мордашку и сама отчаянно прильнула к моим губам.

Стоя на лестничной клетке, мы целовались, а бушующие гормоны в моём теле кричали куда громче здравого смысла. Надо было остановиться, но в голове вдруг всплыла недавняя история с Валентиной: её бывший муж неожиданно вернулся, и я остался тогда ни с чем. Это воспоминание только подлило масла в огонь.

Когда снизу послышались неторопливые шаги, Танька тихо шепнула мне прямо на ухо:

— Идём ко мне. Мать только к шести с завода придёт, у нас ещё куча времени…

Она торопливо повернула ключ в замочной скважине, распахнула дверь, и мы буквально ввалились в тёмную прихожую.

Внутри была самая обычная скромная советская квартира. На стенах — блёклые бумажные обои в мелкий цветочек; кое-где они уже отошли у плинтусов, обнажив серые стыки штукатурки. В углу сиротливо громыхал старенький холодильник «Саратов».

Не отрываясь друг от друга, мы, только скинув обувь, добрались до комнаты и упали на узкую кровать.

Танька словно лань соскочила с кровати в чём мать родила, накинула тоненький халатик — тот, что едва прикрывал её девичьи прелести — и упорхнула на кухню ставить чайник. Нам обоим сейчас нужно было перевести дух после такого бурного марафона.

Я остался лежать на смятых простынях, чуть прикрыв одеялом своё мужское достоинство, и тяжело, прерывисто дышал, уставившись в побелённый потолок.

Спустя минуту она бесшумно впорхнула обратно, приоткрыла балконную дверь и выскользнула наружу. В комнату тут же потянуло ноябрьской свежестью, но вместе с ней принесло горьковатый запах табака.

Когда Танька вернулась, зябко поводя плечами, и аккуратно притворила за собой дверь, я негромко спросил:

— А мать-то твоя знает, что ты куришь?

Она бросила на меня короткий взгляд и усмехнулась:

— Конечно, знает. Мы с ней иногда вечером на кухне откроем форточку и сидим, дымим, обсуждаем свои бабские дела. Ладно, Лёшка, вставай, а то мать скоро с завода придёт.

Искушать судьбу я не стал. Быстро поднялся, отыскал разбросанную в порыве страсти одежду и натянул её на себя. Пригладив пятернёй растрёпанные волосы, пошёл за Танькой на кухню. Там надрывно, на одной ноте, пищал закипевший чайник.