В тусклом свете кухонной лампочки скромность их быта была видна невооружённым глазом. Старенькая газовая плита «Лысьва», вся во въевшихся следах от готовки пищи, облупившийся радиатор под окном, простенький кухонный стол. Всё вокруг говорило о том, как нелегко им живётся вдвоём на одну зарплату матери.

Мы пили обжигающий чай. Девушка расслабилась, растеряв свою привычную спесь, и даже немного разоткровенничалась. Я молча слушал её, машинально помешивая сахар. Я и не подозревал, что своего отца она никогда не видела. Мать, как в народе говорили, «нагуляла» её по молодости, и теперь в одиночку ей приходилось тянуть всё хозяйство на своих женских плечах.

Посреди стола в гранёном стакане болтались две алюминиевые ложки с клеймом «ЗиЛ» — наверняка потихоньку принесённые её родительницей из заводской столовой. В это время подобные мелочи встречались сплошь и рядом, оставаясь, так сказать, обычным делом для простого советского труженика.

Допив чай, я покосился на часы. Стрелки неумолимо подбирались к шести, пора было уходить, но неожиданно в замке повернулся ключ.

Дверь открылась, звякнула связка ключей, и на пороге появилась мать девушки.

Это была уже немолодая женщина с усталым, немного осунувшимся лицом: ранние морщины резко пролегали вокруг глаз и губ — след тяжёлой работы и беспросветного одиночества. Тёмные волосы, тронутые сединой, небрежно прятались под простым шерстяным платком. На ней было поношенное драповое пальто, из-под которого выглядывало серое простенькое платье. В руках она держала сетку-авоську — в ней лежали батон, пакет молока и что-то ещё, завернутое в грубую бумагу.

Паниковать сейчас не было смысла. Да я бы, если честно, не стал. Ну пришла её мать — и что дальше? В голове нарисовалась картина, как я начинаю метаться по квартире, прятаться по шкафам и за занавесками. Какая глупость, — усмехнулся я. Удел трусливых идиотов. Секунду подумав, я решил действовать по-другому: как-никак я не простой школьник, а фигура почти официальная. Так что сейчас мне надо было сыграть роль идейного, образцово-показательного комсомольского лидера.

Выйдя из кухни в прихожую, я нацепил самую искреннюю, открытую улыбку и уверенно пошёл в атаку, пока Танькина родительница не успела включить режим строгой матери:

— Здравствуйте! — произнёс я твёрдо. — Простите, что без приглашения. Меня зовут Алексей Гаранин, я школьный комсорг. Вот, зашёл к Татьяне по общественным комсомольским делам, чтобы более предметно обсудить план мероприятий на следующую четверть.

Танька выскользнула с кухни следом за мной, уже успев застегнуть все пуговицы на своём халатике. Она словно китайский болванчик кивала в такт моим словам, пряча порозовевшие щёки, и выглядела одновременно виноватой и благодарной.

— Анна Петровна, — представилась женщина, протянув мне руку, и сделала страшные глаза на Татьяну, намекая ей, видимо, на то, в каком виде она тут щеголяет с голыми коленками перед представителем… ну, в общем, вы поняли. Девушка окончательно смутилась и юркнула в свою комнату.

Понимая, что это ещё не всё и сейчас мне нужно расположить к себе эту женщину, я подхватил из её усталых рук авоську и помог снять пальто. Женщина благодарно кивнула — видимо, за ней так много лет никто не ухаживал, от чего, как мне показалось, она прониклась ко мне неким доверием.

А идея с комсомолом и впрямь оказалась неплохой. Пока Анна Петровна разувалась и устало проходила на кухню, в голове у меня стремительно складывался чёткий план. Татьяна Коровкина тоже ведь комсомолка — так почему бы официально не привлечь её к общественной работе? Пусть у неё тоже дел будет по горло: тогда её мать сразу поймёт, что я не обманываю её. Да и держать ревнивую девчонку поближе к себе, да ещё под крылом комсомола, — самый верный вариант. Под присмотром актива она точно не учудит ничего лишнего и не устроит мне очередной сюрприз вроде утренней сцены в коридоре школы. Приставлю её к Мишке, пусть помогает ему в культурно-массовых мероприятиях. Ну а что, не всё же мне тащить на своём горбу. Плох тот руководитель, что не умеет правильно делегировать свои полномочия.

В этот момент из комнаты вышла Татьяна. Она уже переоделась в совершенно невзрачный халат, который доходил ей буквально до щиколоток.

Анна Петровна, раздевшись, прошла на кухню и устало опустилась на табурет. Обвела меня усталым взглядом, и её суровый, натруженный взор постепенно смягчился. В семидесятые годы комсомольские дела были чем-то святым и понятным каждому советскому человеку — надёжным, почти неприкосновенным оправданием.

— Комсорг, значит… — глухо выдохнула она, пока дочь складывала продукты в холодильник. — Ну, это дело хорошее, нужное.

— Дочь! — громко позвала она Татьяну. — А чего это ты как не хозяйка одной водой угощаешь гостя? Или тебе что, жалко?

— Ну, мам… — протянула недовольно девушка. — Опять ты начинаешь?

— Что значит «начинаешь»? — строго спросила её мать. — Разве я тебя такому учила? У нас гости в доме, а ей, видите ли, тяжело накормить человека.

Танька смутилась, её щёки снова покраснели.

— Ну-ка тащи сюда сыр, колбаску, сделай нам с Алексеем бутерброды, да и чайку нам с гостем плесни погорячее. А то вымахала вон какая кобыла, а соображалка не работает. Ты давай ещё пообижайся мне. Сказано — ставь на стол, а пока я послушаю Алексея, чем ты там в этой их комсомолии заниматься будешь.

Разговор на кухне плавно перетёк в спокойное, официальное русло. Я уверенно расписал Анне Петровне, какие важные задачи Райком ставит перед школьным активом и как сильно нам поможет исполнительность её дочери. Я, конечно, нёс несусветную чушь, но женщина слушала меня внимательно, не перебивая, устало прихлёбывая обжигающий чай. На её осунувшемся лице читалось явное облегчение: комсомольские дела в семидесятые годы были лучшей гарантией того, что ребёнок занят правильным делом, а не шляется по подворотням. Танька сидела тише воды, ниже травы, преданно заглядывая мне в рот и окончательно смирившись с ролью моей новой верной помощницы.

Когда я закончил свою речь, мать Татьяны неожиданно поинтересовалась:

— Это, конечно, всё звучит красиво, но чем конкретно будет заниматься моя дочь?

Этим вопросом она поставила меня в тупик. Я на секунду задумался и начал импровизировать.

— Знаете, Анна Петровна, — не давая ей усомниться в своих словах, я держал маску спокойствия на своей физиономии. — Ближе к Новому году мы хотели провести конкурс. Называется он «А ну-ка, девушки!». Моя помощница как-то видела его по телевизору и предложила провести его в нашей школе. Сначала я хотел Татьяне предложить поучаствовать в нём. Она девушка видная, но потом меня посетила ещё более удачная мысль. Хочу предложить ей место ведущей этого конкурса. Ну а что? Дочь ваша выглядит на все сто, так сказать, гламурно, — продолжил я.

— Как? — переспросила женщина, отставив в сторону чашку с кипятком.

— Ну… — я попытался подобрать словечки, которые были в обиходе в это время, одновременно коря себя за длинный язык. — В общем, ваша дочь обладает редким даром: когда человек что в жизни, что на фотокарточках получается всегда с выгодной стороны. Если сказать по-простому — она яркая личность. И вот именно поэтому я и хотел сегодня поговорить с ней на эту тему.

Анна Петровна довольно хмыкнула. Нет, конечно, она и без меня знала, что её чадушко кардинально отличается от своих сверстниц как земля и небо. Да и сама она когда-то сводила с ума мужчин штабелями, но это было тогда. А тут приходит какой-то комсомолец и, не стесняясь, заявляет, мол её дочь — писаная красавица. И ведь тут даже не возразишь. А Танька, слушая наш разговор, краснела прикрывая рот ладошкой, чтобы не завизжать от радости.

— Не видела я такой передачи, — наконец тихо проговорила она, осторожно ставя чашку на стол. — Да и телевизора у нас пока нет. Купить его, честно говоря, просто не на что.

Женщина тяжело вздохнула, уставившись на тусклые алюминиевые ложки в стакане, и словно сама с собой поделилась наболевшим: